Falseness

      Чувствую себя обширным полем засохших золотистых колосьев посреди горящего леса. Красные языки разрастающегося огня окружают меня со всех сторон и норовят сжечь дотла, превратив всё моё превосходство в горку серого пепла, который рассеется по холодному осеннему ветру и смешается с пылью. Только вот пламя моё медового цвета, и веет от него неизмеримым холодом, который превращает мою плоть в один огромный кусок синего льда. Этот чёртов взгляд чёртовых карих глаз чёртового Ларри Джонсона.       Когда глухую тишь нарушил скрип заржавевших пружин старой кровати и он поднялся с матраса, касаясь босыми стопами ледяной плитки, направляясь ко мне, я ожидал чего угодно. Может, что он ударит меня, может, что пройдёт мимо или выставит за дверь, а может, что просто постоит рядом, рассматривая моё уродливое лицо, ничем не прикрытое.       У Ларри такие тёплые ладони, словно в нашей больнице не такая уж и низкая температура. Даже почти приклеившиеся от мороза стопы к полу перестали чувствовать холод, когда он приложил свои руки к покрытым светлыми рубцами щекам, приподняв моё лицо. Теперь мне совсем не холодно. - Успел соскучиться по твоим ругательствам, чел.       И что мне отвечать? Сказать, что я тоже скучал? Но я вовсе не знал, что он - настоящий парень, который даже знает меня, и... скучал по мне, будто я был чем-то значимым. - Я думал, что ты ненастоящий.       Когда вновь задумался о тёплых широких ладонях, мягко лежащих на моих покрасневших щеках, изнутри меня пронял гадкий мороз. Это так тяжело и приятно одновременно, понимать, что все твои мысли и сны стали реальностью, в которой тебе не жалко остаться подольше, чем шесть часов в сутки. Тяжело лишь оттого, что этого не случилось раньше.       А теперь мы стоим посреди серой больничной палаты, овеянной холодом, удивлённо глядя друг на друга. - Ненастоящий? - опечаленно прихмурившись, он опустил кисти, касаясь тонкими пальцами моей открытой шеи, вызывая волну смешанных ощущений, проходящих по бледной коже. - Ларри, - я не могу смотреть ему в глаза, чувствуя себя так паршиво. Мне кажется, что я сделаю ему больно, если скажу правду. Так будет лучше, просто так будет лучше. - Я не помню тебя. То есть... - Да что за чушь, Фишер, - он отстранился с вспышкой какого-то яркого раздражения, отливающего отчаянием, глядя на меня и надеясь, что я солгал. Это и впрямь прозвучало так бредово. - Ты узнал меня и даже назвал по имени, так что если хотел хуёво пошутить, то попытка провалена. - Нет, это... не совсем то. Я помню лишь часть тебя, какие-то отрывки от общих воспоминаний, внешность, имя, прочий бред. Ты снился мне и только потому ты ещё не исчез из моей памяти полностью, я действительно думал, что ты лишь какая-то из тонны сумасшедших иллюзий, вымышленный друг или кто-то ещё, - я, чувствуя разрастающееся напряжение и полноценную бредовость своих слов, невероятно желаю заткнуться и начать разговор заново, по-нормальному, но язык словно больше не привязан к разуму. Приходится продолжить начатое - нести какую-то чепуху, подтверждающую статус безумца. - И раз всё реально, я просто хочу, чтобы ты знал правду сразу, и не полагался увидеть старого друга или кого-либо большего во мне, потому что теперь я что-то вроде чистого листа с парой букв и капель чернил, оставшихся с давних времён. Если и было что-то важное, что нельзя было забывать - это стёрлось, и мне правда, правда жаль.       Коротко выдохнув, он перестал хмурить густые тёмные брови, словно утеряв нить событий, которая вызвала его гнев. Погрустнев и прикрыв глаза, Ларри отступил обратно к своей кровати, начиная медленно складывать в коробку карандаши и убирать с простыней листы и книжки, словно меня здесь и не было, и ни о чём мы не говорили. Верно было "что-то важное, что нельзя было забывать". - Слушай, круто, конечно, что мы встретились, но я очень хочу спать. Давай мы завтра поговорим? - он говорил крайне быстро и нервно, старался скорее окончить предложение, выставив меня за дверь в конечном итоге. Есть ли шанс, что Джонсон с этим всем смирится? - Ларри... - Салли, - строго отрезал он, не поднимая на меня своих тёмных глаз. Закончив возиться с этим всем, Ларри вновь встал с постели и, взяв меня за тонкое запястье довольно рассеянно, попытался подвести к двери, не глядя в глаза. Всё это происходит так быстро, что я не успеваю даже объясниться, вновь оказываясь в тёмном сыром коридоре, глядя на стоящего в проходе обиженного парня, чьи реплики звучали довольно грубо. - Ради твоей же безопасности, ты не должен был выходить из своей палаты ночью, лучше иди спать. Не знаю... выпей снотворного, если не спится, овец, блядь, посчитай, что хочешь делай, но свали к себе и не выходи до утра. - Спокойной ночи, - со смирением произношу, вопреки тому, что мне сейчас невероятно хочется утешить его, но, предполагаю, Джонсон предпочтёт обдумать произошедшее без моего или чьего-либо присутствия в его личном пространстве. Становится стыдно и грустно одновременно, отчего я больно прикусываю нижнюю губу по дурацкой привычке. - Спокойной, - он замечает, что всё ещё не отпустил мою руку и долго на неё смотрит, о чём-то задумавшись. Я не хочу прерывать этот момент, и если от прикосновений к моей коже ему хоть немного станет легче, я готов простоять здесь столько, сколько будет нужно. Но всё же отвлёкшись от размышлений тот сводит брови к переносице, слегка мотнув головой и продолжая прятать взгляд, отводя его на серые полы, покрытые не менее серыми разводами. - И.. просто помни, что я рад, что ты больше не носишь этот ебаный протез. Тебе без него лучше.       Без его ладони на моей кисти стало так мёрзло. Дверь тихо закрылась передо мной, привычно скрипнув и щелкнув проржавевшим старым замком. Тепло, как отметина, покрывало участок моей руки, и я ловлю себя на мысли, что лучше бы никогда его не чувствовал. Ведь с этим так тяжко расставаться, и я с трудом отрываю стопы от пола, возвращаясь в свою палату, через каждый вдох чувствуя мощный порыв вернуться обратно и поговорить с ним ещё раз. Невольно оборачиваюсь, и уже не вижу линию света, ведь та самая дверь захлопнулась для меня. Едва ориентируясь во тьме, я по памяти нахожу свою тусклую комнату.

***

      Одним наслаждением было перед сном считать звёзды, видные сквозь оконное стекло. Они такие яркие и цветастые, на удивление. Когда ты день за днём проводишь в больнице, где чёрт знает сколько оттенков белого, голубовато-белый или молочный кажутся тебе совершенно не похожими оттенками, даже если разница в них мало кому видна.       Справа от меня небесные огни кажутся синеватыми, слева - золотистыми, а те, что в самом центре обозрения, крайне напоминают чистый снег, развеянный в холодном тёмном пространстве. Не прошло и дня, чтобы я не заменял себе упущенных первых солнечных лучей прекрасным светом звёзд.       С сегодняшней ночи всё так резко сменило направление. Я уже не уверен, что прожитые мной предыдущие дни не являлись одними и теми же сменяющимися сутками. И если так оно и было, не имею представления, что заставило ход событий выйти за рамки временной петли.

Этим утром, двадцатого числа, я впервые за год увидел слепящий рассвет.

***

      Очень жаль, что доктор не пришёл и не "излечил" меня от разума.       Мысли о Джонсоне ещё никогда не пожирали меня настолько жестоко и кровожадно, как сегодня. Просто из головы не выходит его обида, мои глупые фразы и странный исход. Две минуты разговора превращаются в бесконечный кошмар, потому что все попытки найти Ларри обрываются, когда я покидаю палату. Боюсь ли я, что он не захочет говорить со мной вновь? Чертовски. Но хочу ли я всё изменить и вновь поймать на себе его холодный взгляд? Да, чёрт возьми, и ещё раз - да.       Где мои таблетки?       Из-за раздумий я совсем забыл о них. Гляжу на свою левую руку - пометок маркером на ней нет. Это как метод-напоминание, на случай если я забуду, что уже принимал лекарство за день. У нас уже был печальный опыт - в первую же неделю приёма препаратов все поняли, что памяти о медикаментах просто нет места в моей голове, но исправить данное никто не попытался. Я за сутки выпил шестнадцать таблеток, и только когда я стал крайне сонлив и апатичен, моё лицо побледнело и я стал нести трёхмерную чепуху, Бейкер заподозрил неладное. Сказал, что если бы я уснул, то отправился в путешествие прямиком на тот свет. Как по мне, эта перспектива намного приятнее ежедневного поглощения горьковато-кислых капсул какой-то дряни, от которой воротит, но доктор говорит, что именно такие мысли он ими вылечить и пытается. Проглатываю две таблетки и запиваю стаканом воды, от которой тоже несёт чем-то морозно-больничным. Холодный маркер лежит в ладони, но кожи запястья коснуться не успевает. Стук в дверь среди персонала не свойственен - врываются, как голодные шакалы в овечий загон, и берут то, что им нужно. Это кто-то иной. Отец, может? - Я думал, ты придёшь. Надеялся, знаешь, - распахнувшаяся дверь впустила тёплый поток воздуха в белоснежную комнату, но он никак не сочетался с температурной отдачей его взгляда. Столь же холоден, расстроен, а может даже зол. Вновь вижу Ларри, и радует из нашей встречи только одно - я не сошёл с ума окончательно. - Я боялся, что это не так. Ты выглядел обиженным. Сильно обиженным, Ларри, - решаюсь быть честным, ведь вина меня душит - лгал ли я ему, когда мы были близки?       Он шумно выдохнул, так же, как и ночью, опуская свой взгляд. Джонсон плохо прячет эмоции отчаяния и печали, лежащей мёртвым грузом на сердце и сознании, но всё же пытается. Быть может, в чём-то с ним мы были не честны перед друг другом, и не у одного меня на шее крепкие, словно оковы, лапы провинности и сожаления.       И даже при всём, что есть перед глазами, что чувствуется где-то глубоко, под тоннами мрака в душе, Ларри кажется мне ненастоящим. Являются ли причиной тому резкие перемены в жизни - мне не известно, как и много всяких важных вещей. Ценил ли я его старания, говорил ли "доброе утро" без фальшивой улыбки, знал ли любимый цвет, куда он ходит по воскресениям и что пьёт по утрам? Он есть, он стоит совсем рядом и я вновь предаюсь пороку восхищения услышав его хриплый голос, но что-то не так. Словно это лишь "картонный" образ от того, настоящего Лоуренса, которого я видел, но не знал. Мне страшно.       Страшно, что он исчезнет. До чёртиков, до мороза, до смерти. - Мне жаль, если это выглядело так, - топот звучал невесомым, даже когда парень приблизился к моей кровати. Столь же бесшумно сев рядом, он, наконец, заглянул мне в глаза и лёд этого взгляда, казалось, разъедает меня изнутри, как серная кислота. - Я хочу быть честным с тобой. Это больно, Салли. "- Это больно, Салли. Но ты сам виноват." - Больно оттого, что памяти лишился ты один, - слегка прикусив нижнюю губу, он опустил голову, отчего тёмные волосы скрыли чувства в тени. Ларри упёрся локтями в собственные колени и с грузным вздохом склонившись к ладони, коснулся лица, замолчав. Как заворожённый, я продолжал сидеть на твёрдой постели тяжело дыша и недоумевая, что должен сделать. Воспоминания всплывают резко, как лезвия, заходящие под кожный покров. Столь же мерзкие, холодные, с едким привкусом металла. - Всё было.. настолько плохо? - голос предательски дрожит, руки вовсе страшно поднимать с колен. Кажется, что они просто отвалятся. - Сам как думаешь? Все думали, ты мёртв. Я думал, что ты мёртв, а твой отец ненавидел меня за то, что случилось, и все время давил, напоминал, выжигал виной. Всё... даже слишком плохо. - И что же ты сделал такого в тот день? - Давай у нас будет лишь одно правило, Фишер, - резким рывком его ладони переместились к моим, крепко и больно их сжав, едва ли не до хруста. - Мы никогда, понимаешь, никогда не будем говорить о том дне. Согласен? - Ларри, - в его глазах агрессия и страх, я наклоняюсь чуть ближе и шепотом стараюсь спорить с ним. - Я хочу знать правду. Мне плевать, если она сделает мне больно, на то это и правда. Прошу, расскажи мне. - А если мне об этом вспоминать больно, ты не подумал? Бога ради, ну и мыльная опера, а ты всё никак не перестанешь трястись лишь над собственными чувствами. Всегда так делал, и будешь делать, - раздраженные возгласы в мой адрес дополняли гневный взгляд, что не отрывался от моих глаз. Ларри смотрел прямо, царапая душу одной только невербальностью. Он сжал мои ладони крепче, будто вот-вот раздавит в размашистом порыве ярости. Вновь становится страшно, когда коротко стриженные ногти, схоже когтям хищника, впиваются в тонкую кожу ладоней. - Не больнее, чем мне. Чем ты думал, когда не навещал меня, а теперь неся бред о том, что я сделал тебе больно? А мне что, блять, весело было, год сидеть в пустой палате и даже не помнить о единственном лучшем друге где-то вдалеке? Таковыми ведь мы были, разве нет? - я больно поцарапал его ладонь в ответ, отчего темноволосый зашипел и одёрнул левую руку, нахмурившись. Произнесенное доводит меня самого до чертовски мощной печали, но я жду того от собеседника. Надеюсь остаться правым, и при этом всём... хочется разрыдаться, как маленький одинокий ребёнок в тёмной комнате. - Да лучше бы ты и не знал обо мне, блядь, - потирая раненную кожу, он зажмурился и с рычанием выдохнул, наконец, вовсе меня отпустив, оставив знакомое ощущение мороза, прошедшее по рукам. - Действительно хочешь знать, кем мы были друг для друга? - Да. Да, чёрт возьми.