В тихом омуте я вожусь, здрасьте!

      Сердце Иккаку панически тарабанило в груди. От лица мгновенно отлила кровь, из-за чего губы стали мертвецки-бледного оттенка. Ноги, казалось, уже давно пустили длинные, толстые корни в пол, так как парень больше не находил разумных объяснений, почему не мог сдвинуться с места. Вот так неожиданно, прям как снег на голову, свалилось странное осознание развернувшейся ситуации, чуть ли не комичной в своем исполнении.       Мива определенно кричала, нет, отчаянно вопила, как мартовский кот, заветное слово «капитан». Ее в тот момент не услышал бы разве что глухой. Но ведь Кьераку все это время находился рядом с парнем, а бар на весь вечер забронировали всего два отряда, следовательно отсюда выходит неутешительный пугающий своими догадками вывод — Мива каким-то волшебным образом сумела отыскать Кенпачи.       Где-то глубоко, в самых потаенных уголках души, третий офицер бился в неистовой истерики, как припадочный. Ведь он весь вечер потратил на то, чтобы найти своего родимого капитана. Правда, большая его часть все-таки волей не волей была посвящена объекту неподдельной ненависти в лице Мивы, который в итоге и нашел самого Зараки.       Сейчас даже предположить было страшно, что у них там происходило, не то, что представить. Собрав все свое великое и могучее мужество в кулак (таким маленьким оно оказалось), Мадараме на ватных, трясущихся то ли от страха перед надвигающейся неизвестностью, то ли от гнева, что опять придется увидеть эту ненавистную пьяную особу, ногах направился к источнику противного надрывного крика.       Но не тут-то было. Теперь перед офицером предстало новое трудное испытание в виде определения места того самого источника. Казалось, что девичий плачь был слышен буквально со всех сторон одновременно. В таком случае ничего не оставалось, как снова использовать хваленное орлиное зрение.       Иккаку несколько минут крутился на месте, как юла, пытаясь разглядеть хоть что-то знакомое: хоть один маленький шип с звенящим колокольчиком на конце, хоть знакомую перевязанную бинтами рукоять, да даже на крайний случай пеструю красную макушку. Но в итоге кропотливых стараний — ничего. Лишь множество непрерывно мельтешащих перед глазами черных фигур, которые упорно загораживали собой весь обзор.       Не в силах больше терпеть всего этого откровенного пьяного издевательства над бедной трезвой душой, Иккаку подошел к одному из пустующих столов. Тех самых столов, на которых приблизительно пятнадцать минут назад от души выплясывала эпотажная в своем непозволительном поведении аристократка. Не задумавшись о грядущих последствиях, он резво подскочил на твердую поверхность, которая под неожиданной тяжестью опасливо покачнулась, возмущенно скрипнув.       Посидев так, на корточках, где-то с полминуты и взвесив все «за» и «против», парень стал медленно подниматься, рефлекторно вытянув руки в стороны, в случае, если поверхность все-таки не выдержит давящего напора и треснет пополам. Пять минут — полет нормальный. Теперь можно было приступить непосредственно к самому делу.       Подставив к голове кисть руки, наподобие козырька, чтобы свет от лампы шибко не слепил глаза, Иккаку начал свою разведывательную деятельность, видя перед собой абсолютно все пространство, даже столики далеко отсюда, около входа. А вот как раз-таки и наши герои.       Мива уже умудрилась удобненько так обосноваться на самом капитане, что-то эмоционально вскрикивая и беспрерывно затапливая свою попавшуюся в пленительные сети жертву водопадом горестных слез, которые не на шутку угрожали затопить здесь все к чертовой бабушке.       В то же время Кенпачи, держа в руке стоящую на столе наполненную стопку, пребывал, мягко сказать, в полнейшей прострации, видимо, до сих пор не в силах до конца осознать, кто перед ним сейчас находился. Нужно немедленно спешить, а то позор потом на всю жизнь с ним останется. Причем именно с Иккаку останется, нежели с Мивой, потому как он не смог уследить за непокорной бестией.       Только собрался покинуть свой воображаемый наблюдательный пункт, как его остановило множество выжидающих пар глаз. Музыка заиграла с новой, более мощной силой, норовя своим громким звуком напрочь выбить стекла из оконных рам. Окружающая толпа торжествующе взревела в предвкушении очередного развлекательного представления.       — Еще! Еще! — неустанно ревела публика.       Мадараме, уже, Бог знает, в какой раз за сегодня пребывая в глубочайшем шоке, попятился назад. Но не тут-то было! Сзади находилась такая же дикая и настойчивая толпа разносортных пьянчуг. Выбраться будет сложно, практически невозможно. Хотя, конечно же, можно было просто на все забить и раскидать наглых зрителей направо и налево, но после этого без каких-либо сомнений последовала бы массовая драка, из-за которой скорее всего их больше никогда не подпустили бы к данному заведению — это не есть хорошо, потому как Иккаку трепетно любил это место, каждые выходные напролет устраивая в этих стенах разгрузочные посиделки.       Вариантов было не много, а точнее их вообще не было, поэтому выход оставался только один — просто взять и дать толпе то, что она так требовательно просила. Скажем сразу, что танцор из Иккаку, как из Омаэда балерина, поэтому пришлось опять же импровизировать.       Немного пожавшись, как маленькая испуганная девчонка, третий офицер, сделав глубокий судорожный вздох и уверено поджав нижнюю губу, на этот раз чрезвычайно радуясь, что его друг благополучно отсюда скрылся, неестественно резко и в то же время неуклюже сделал два притопа, два прихлопа, при этом чудом умудрившись не попасть ни в единую ноту. Сразу же последовали шквал многочисленных аплодисментов и буря восторженных оваций, приправленных продолжительными заливистыми посвистываниями — Вы приняты на шоу «Танцы»!       На фоне всей этой образовавшейся суматохи Иккаку быстро спрыгнул со своей «сцены», покраснев, как рак, от этого несмываемого липкого позора, который будет на протяжении всей жизни преследовать его отголосками воспоминаний. Будем втайне надеяться, что все присутствующие на следующий же день будут массово страдать от жесточайшего, стирающего напрочь память похмелья, чтобы наш бедный офицер от гложущих душу переживаний ненароком не посходил с ума.       Настало время для следующего не менее сложного испытания судьбы — освободить своего многоуважаемого капитана от цепкого плена сопливого рыжего монстра — миссия невыполнима. После случившегося Мадараме хотелось просто поскорее покинуть пределы данного гнусного заведения, которое стало его официальным местом непростительного позора, и пойти от души ударить что-нибудь, а лучше всего — кого-нибудь. Да так, чтобы летел до самого края Руконгая. Но нельзя. Кенпачи оставлять в беде категорически нельзя. Особенно с таким наглым, неукротимым чудовищем.       — Ка-апи-ита-ан! — все не унимался бездонный сосуд, наполненный до краев слезами. — Простите меня, пожалуйста, — последовал громкий смачный всхлип, от которого Иккаку невольно в презрении сморщил нос, — я не хотела вот так просто Вам сдаваться. Вы даже ничего такого подобного не подумайте, — далее последовал невнятный бред сивой кобылы, перемешанный с морем, нет, целым океаном, казалось, нескончаемых соплей, — я… Вы… мы… еще… ой! — это шатенка неожиданно для самой себя сильно икнула. — Возьмите меня! — раздался гортанный девичий голос. На этот раз Зараки удосужился повернуться к раскаивающейся, наконец-то пробудившись от долгого потрясения. Иккаку просто уже пребывал в полуобморочном состоянии, от услышанного то и дело закатывая из-за попыток потери сознания глаза. — В смысле, еще подраться, — глаза капитана в удивлении распахнулись еще шире, от чего на лбу образовалась целая горная система из многочисленных морщин. — Ну, что Вы смотрите так на меня? Не смотрите та-ак.       Последовала новая волна, целое цунами горячих, обжигающих нежные девичьи щеки слез. Все мужское плечо уже было безнадежно мокрым. Про измазанное в соплях и слезах пунцовое опухшее лицо девушки вообще лучше культурно промолчать — зрелище не для слабонервных. Убитая неописуемым горем Мива все никак не унималась, с каждым разом выдавая все более абсурдные в своем исполнении «словечки».       — Апутю-путю… А-ва-ва… А-А-ВА-ВА! Иккаку уже точно для себя решил — пора заканчивать весь этот низкосортный цирк, пора затаскивать зверя обратно в клетку. Поэтому без всяких отлагательств, тем более без зазрения совести, которая, кажется, была всеми руками и ногами только «за», он подошел к эмоционально нестабильной шатенке и схватил ее за маленькое, трясущееся от надрывных всхлипов плечо.