Cry of two Monsters

Прохладные кончики пальцев чересчур хорошо ощущались на открытых участках кожи, проступая отчётливым контрастом с температурой тела Саймона. Тому же, в свою очередь, в бреду казалось, что он горит заживо. Истинно, нет худшего сочетания, чем обострившиеся проблемы с психикой и потревожившие посреди ночи последствия зависимости от болеутоляющего. Мать Саймона, пусть и не на собственной шкуре, но вполне ясно могла это прочувствовать, укладывая дёргающегося и стонущего сына на постель. Слёзы мешали видеть также, как и всякий раз, когда случалось нечто подобное, она вновь готова была заскользить спиной по стене, если не в отчаянии, то в дикой истерике. Умирает! Умирает! Он здесь умирает! Спустя несколько секунд, когда непослушные мысли, вскипятившие кровь и теперь разносящие её по всему телу вместе с адреналином, наконец были взяты под контроль, женщина перевернула дёргающееся потное нечто набок, вытерла растянутым рукавом слюну на чужом подбородке. Который раз… Который раз едва не схватилась за телефон, желая набрать номер помощи, но… они ведь уже пробовали лечиться от наркозависимости в психиатрической клинике. Лицо Саймона ни на секунду не прояснилось облегчением, как бы долго мать не всматривалась в его гримасу, олицетворение настоящей физической и душевной боли. Мать уже почти отчаялась так долго склоняться над сыном, убирая пряди с поблёскивающего при свете лампы лба, пытаясь приподнять тело, дабы он не отлежал себе руку. Женщина почти с испугом заметила сжатую в чужой ладони эту чёртову только-только купленную тетрадку. Хватка у Саймона как ни странно оказалась достаточно крепкой, чтобы не отдать проклятый блокнот после пары попыток матери вырвать его же из рук владельца. Наконец, крепкие, словно у окоченевшего трупа, тиски ослабли, и мать едва не упала, вместо этого роняя блокнот куда-то на пол. Минутная одышка, и женщина готова поклясться, что сама сейчас зайдётся в припадке, но всё же спустя пару мгновений лишь удивляется неожиданному спокойствию и тишине, воцарившимся в комнате, чтобы перевести взгляд на тело в кровати… и таки расслабиться. Пульс не очень скоро приходит в норму, также, как и у сына, более менее размякшего на кровати, но когда это случается, она вновь медленно нагибается и почти ложится на него, всхлипывая, что они вновь пережили этот этап. Вместе. Брошенная тетрадь всё также мертвенно лежит, придавленная носком женщины.

***

Саймон открыл глаза уже следующим утром, гораздо позже, чем привык. Пробуждение было не таким ужасным, как можно было ожидать: благо, организм отдохнул в этот раз, даже после череды мимолётных пробуждений этой особенно длинной ночью. Конечно же, отсутствие какой бы то ни было боли не означало, что Саймону стало лучше, он давно решил для себя, что с момента аварии стал просто-напросто живым трупом. Вонь от собственного гниения заживо усиливалась с каждым его взглядом по утру на белоснежный, местами потрескавшийся потолок. Силы с каждым днём всё больше оставляли его тело, но… кому какое дело, если все ещё можно дёргать за верёвочки? Вопреки ожиданиям, подобные размышления не встретили в нём никакого сопротивления. И это почти даже не причинило боли… Почти… Прикрыв глаза, как и много раз до этого, в попытке уснуть, Саймон будто только сейчас заметил холод от прикосновения чего-то к его лбу. Едва ли напрягся, чтоб понять, что это всего лишь его онемевшая ледяная рука. Мышцы напряглись едва ли не до судороги от… чего-то. Каждая, подобная вчерашней, ночь редко когда по ощущениям отличалась от предыдущей, но сейчас Хенрикссон впервые зашевелился от осознания, что в этот раз что-то точно пошло не так. Что-то, что сейчас ускользало от его не успевшего сообразить мозга, как и в тот раз… Раз… Какой ещё, к чёрту, раз? Явно не привыкший к активной деятельности своего мозга в такую рань, он был одновременно и доволен, и недоволен таким переменам. Наконец-то появилось нечто, что кое-как пробудило в нём жизнь… Почему же это что-то начало очень быстро ускользать, словно песок сквозь пальцы? Пальцы… Саймон всегда удивлялся, как в нём от простой искорки мог разгореться настоящий пожар. Особенно сейчас, когда нет ни сил, ни мотивации, чтобы жить, а крупиц сознания всё меньше… Может, его путь ещё не окончен? От чего же он так упрямо хватается за жизнь? Появившуюся во рту горечь до боли захотелось сплюнуть куда-нибудь на пол, ведь он знал, что всему причиной было лишь то, что в нём всё ещё жил прежний Саймон, вечно взвинченный, упрямый и ужасно-ужасно обидчивый — лишь оболочка теперь была ужасно покалечена. Стоило слезам вновь начать его душить, как Хенрикссон глубоко вдохнул, пресекая любую мысль о своём положении и возвращаясь к самому началу. Пальцы? Уставившись на свои собственный бледные и холодные руки с паутинкой из темных вен, Саймон ощутил, как к горлу ни с того ни с сего подкатила тошнота. Боже, и когда он стал таким болезненным? Ещё немного — и правда не отличишь от трупа в морге. Поняв, что он вновь отвлёкся, парень прикрыл руками лицо, не без титанических усилий убеждая себя сосредоточиться на беспокоившей его мысли о пальцах… Что же- Осознание, казалось бы, оставило на нём свой приятный след, пробежавшись стадом мурашек по всему его телу. Касание ледяных рук к его горячему лбу напомнило о чём-то… Случившемся этой ночью… О чём-то… Приятном? Не совсем уверенный в своих выводах, Саймон поспешил подвинуть коляску поближе к кровати. Всё-таки давно его ничего так не бодрило с утра. Стоило рукам коснуться до ужаса холодного после касания лба металла, как Саймон едва не сполз на пол от почему-то поразившего его вида: на полу, резко выделяясь на бежевом фоне коврика, лежал чуть помятый блокнот. Воспоминания о вчерашнем яркими, почти болезненными вспышками появлялись в голове, и Саймон правда не заметил, как на лице сама собой расползалась улыбка, никогда ранее не трогавшая его губы.

***

Саймон устало отложил ручку только ближе к вечеру, ощутив себя как никогда выжатым, но удовлетворённым. Парень лишь изредка отлучался на то, чтобы удовлетворить насущные потребности, но где бы он ни был, все мысли неизменно возвращались к книге. Прогуляться с матерью на улице, значит всмотреться в лицо каждого жителя Кирквила в попытках разглядеть его настоящую сущность… За те несколько часов, что он провёл наедине с самим собой, Саймон уже успел зациклиться на нескольких мыслях, что не давали ему покоя. Первая: Стокгольм — его Ад на земле. И он каждый раз в ней убеждался, ведь стоило им с мамой появиться по делам далеко от родного города, а именно в этой чёртовой столице, как все взгляды обращались именно к их двум невзрачным фигурам. Саймон часто мог хорошо расслышать чужое мнение по поводу своего внешнего вида, и ему было почти всё равно: скрывать свои настоящие эмоции оказалось гораздо легче, чем он думал… Для него… Но явно не для матери. В последнее время злоба всё время норовила проступить на его лице, когда очередной зевака назвал их несчастной супружеской парой. Боже, неужели я правда стал таким уродом? Мельком взглянуть на мать, вечно обеспокоенную его состоянием, чтобы тотчас попросить её купить после работы мороженного с клубничным наполнителем. Желательно несколько килограмм, как когда-то в детстве. Саймон не смотрит — ему вовсе не нужно это, чтобы точно знать, какая скорбь отпечаталась на лице женщины. Скорбь, и в тоже время болезненное облегчение. Действительно, Саймон просто обязан хоть немного потушить пламя, пожирающее их заживо. Если не на себе, то хотя бы на ней.