Cry of two Monsters

Составляя, прежде всего, план к своей книге во избежание сюжетных дыр (когда безвылазно сидишь дома, и не о таком начинаешь задумываться), Саймон специально уделил этому отдельный блокнот, один из тех, что он некогда выбросил: не марать же для этого книгу. Однажды просидев вот так до болей в спине, Саймон вдруг осознал, что не было ранее такого дела, которому он мог бы предаваться также, как написанию книги. Слова вертелись на языке, вынуждая мозг активно работать, нагружать голову до эйфории от собственных фантазий, что Хенрикссон даже иногда забывался ото всех тревог… Но, разумеется, от этого они не исчезли. Клац. Саймон каждый раз закрывал глаза, уши, задерживал дыхание, едва ли не обращался богу в мольбах, что ему послышалось… До тех пор, пока это не стало обыденным делом, и он даже не попытался разобраться, что это вообще за звук, и почему он его преследует. Вдруг он вскоре потеряет слух или просто уже безповоротно слетел с катушек? Клац-клац! Парень глубоко вздохнул. Затем углубился в свои мысли. Было кое-что, что мигом занимало всё пространство в его голове. Всего лишь глупая идея, превратившаяся в очередную из констант. Вторая: Книга — его призма для изучения этого самого Ада. Сейчас, правда, Саймон не способен увидеть натуральную оболочку всего, что его окружает, но тот он, что в книге! Он- — Ты… Минутку. Саймон дёрнулся… Мину-у-уточку. Моргнув пару раз для того, чтобы равномерно распределить выступившую на глазах влагу. Или хотя бы пару ёбаных секунд. Один единственный смешок пренеприятно сорвался с его губ. Неужели он, правда, правда? Затем ещё один. И ещё. Неужели он правда?.. Господи, какой же идиот! Ха-ха-ха! Правда обратился к своему книжному аналогу?! Лёгкие едва не взрывались от хохота, когда всё прекратилось неожиданно даже для самого Хенрикссона. Вдох, выдох… Незнакомые ощущения захлестнули вплоть до того, что на глазах вновь выступили слёзы. Вот так. Как страшно… Это ведь на самом деле страшно так рыдать, когда секунду назад заливался искренним смехом. Когда озвучил мысль вслух, она уже не кажется такой смешной, правда? Или бредовой.

***

Саймона нечасто можно увидеть в магазине, особенно если речь идёт о центре Стокгольма, где он может наткнуться на одноклассников… Вернее, бывших одноклассников. Тупые твари. Уроды. Сволочи. Кобелиисукииии Проклятья вместе с гневом пульсировали где-то в затылке, когда он в последний раз видел их знакомые рожи. Он узнал в шумной компании даже нескольких старых обидчиков, раньше, чем они увидели колясочника на своём пути, и тем более — узнали в нём Саймона. Те затихли, когда уже было поздно, поэтому с неким безразличием мельком осмотрели его… И просто прошли мимо. После всех унижений в старшей школе, а затем и в университете, после всех вопросов, вроде, «Когда ты уже сдохнешь?» и пожеланий типа «Попади под поезд», частично воплотившихся в жизнь… Даже не толкнули коляску, с мнимой жалостью и презрением пройдя мимо. Даже не дали ему возможность наконец уйти из жизни со свёрнутой от падения шеей. Они просто. Прошли. М-и-м-о. Пластиковый корпус в руках отрезвляюще заскрипел — Саймону сейчас бы в руки не фотоаппарат. Саймону бы дробовик. Отмахнувшись от подобных мыслей до того момента, когда он вновь возьмётся за план своей книги, Хенрикссон покрутил в руках новенькую камеру. В кои-то веки за долгое время оказаться в городе, еле живым добраться до магазина, а потом ещё и встретиться взглядом со знакомыми лицами… Парень расслабленно откинулся на спинку дивана, успокаиваясь от осознания, что он в безопасности, в своём доме, да еще и с желаемой вещью, которую он купил сам! Сам!.. Если не считать помощи матери, конечно. Да, наши общие мучения определённо стоили того. Саймон неосознанно спросил себя, зачем он в такой спешке решил приобрести фотоаппарат. Решение было довольно спонтанным, поэтому он уже почти подзабыл… Забыл… Озарение показалось ему наиприятнейшим чувством. Не в первый раз оно было таким спонтанным, и нельзя было назвать это по-другому, как приятный сюрприз. Ведь это так просто — фотоаппарат, чтобы не забывать важные моменты в своей жизни! В последнее время память на старые места в городе ухудшилась, в чём он только убедился, устроив эту вылазку, ошарашенно осматриваясь по сторонам. А ведь ему нужно перенести в свою книгу весь Стокгольм… До последней машины, до последнего мусорного бака и… монстра? Неведомое ранее возбуждение пополам с болью терзало его сейчас. Да, монстры, они все монстры, я должен запечатлеть их всех. Хочу, хочу! Ничего и никогда не хотел так сильно! Тем не менее ком в горле от сдерживаемых слёз говорил об обратном. Что это, ужас? Отвращение? Неужели что-то в нём ещё противится? После всего, что было, после всего, что сейчас с ним происходит?! Слёзы выступили не от обиды, а ненависти к себе. Да чтоб он, ещё и чувствовал жалость? Ха! Саймон Хенрикссон просто не может пасть настолько низко, чтобы начать жалеть самого себя! Он может только всё презирать: своё отвратительное Эго, бесполезные ноги и прогнившую душу. Зарисовки страшных чудовищ, желание смерти всего человечества или хотя бы одного города? Боже, он правда пал так низко?! Кажется, рука на самом деле тяжелеет. Настолько, будто в ней в самом деле оказывается дробовик. Хенрикссон секунды три не дышит, а затем крепче сжимает уже обеими руками ствол, направляя дуло к подбородку, закидывая голову, будто так и надо. Будто руки движутся сами по себе. Действительно. Выход всё время был прямо перед его носом… Зачем же вообще другим умирать, если единственным гнойным нарывом на теле шведского городка внезапно оказался лишь он са- Пальцы, точно не свои, скользят в сторону спускового крючка, и Хенрикссон замирает на секунду, осознавая себя точно на краю обрыва, буквально физически ощущая, как мимолётный вздох может сейчас решить его судьбу. Он… почти не хочет нажимать. Правда. Не он. Этого хочет не он- Клац! Хенрикссон дёргается с тихим вскриком, едва не роняя сжатый в руках фотоаппарат, вместо этого заваливаясь всем телом набок. Что? Выстрел? Это был выстрел? Я… Стеклянные от не пролитых слёз глаза уставились в потолок, ища ответы в разноцветных узорах, пляшущих на белой поверхности… Нечто похожее на вспышку всех его органов чувств. Также быстро, как произошло, так и закончилось. Жив? Спокойствие накатывает мучительными пряными волнами. Хенрикссон перевёл взгляд с камеры, надеясь, что ничего не успел сломать, вздохнул от пережитого и вдруг едва ли не заскулил: он ведь на самом деле хочет жить. Хочет, но всё время об этом забывает. Саймон не уверен в том, что он делает. И ни капли осознанности не появляется даже, когда он протягивает руки с фотоаппаратом напротив своего лица. Нажимает на кнопку… Жмурится от вспышки и нечто похожего на «клац». Что-то внутри медленно перестраивается, будто в теле не гниющие внутренности, а ржавые шестеренки. Немного смазать, — и хватит ещё на пару оборотов. Смешок невольно вырвался вместо всхлипа. Это был предел. Что-то произошло? Разве он что-то почувствовал или всё-таки окончательно слетел с катушек? Теперь-то Саймон почему-то мог поклясться, что слышал именно «клац» после вспышки, но заставить себя проверить просто не осталось сил. Этот звук… Звук, который каждый раз для него, словно новый… Спина покрылась гусиной кожей, и он таки вымучено усмехнулся своей первой фотографии. Определённо, фотоаппарат поможет запечатлеть… Вернее, нет, поможет запомнить этот день.

***

Невероятно… Чертовски… Просто адски, блять, жарко! Именно с этой мыслью Саймон просыпается в ту же ночь, пытаясь снять с себя оранжевый свитер. Силенок хватает лишь на то, чтобы самую малость растянуть крепкую ткань и всё-таки стащить её с взмокшего тела… Нет, нет, только не снова… Он пыхтит от досады, переворачиваясь то на один, то на другой бок настолько, насколько позволяет ему его положение. Как назло никакого спасения в своей комнате он не обнаруживает, даже грёбанного стакана с водой, потому вновь заваливается на кровать с тихим стоном в надежде, что ему наконец не удастся дожить до рассвета и перетерпеть все эти муки. Спустя несколько минут он всё ещё не чувствует особой бодрости, но и окончательно забыться во сне тоже не получается. Так и лежит без движений, твёрдо убежденный, что таким образом он останется незаметным и отрешенным от всех проблем, включая ломку и жажду. Смех смехом, но даже возмутиться сложившейся ситуации у него не получается, что сначала кажется чуть странным, а потом лишь самую малость пугающим. Тело не реагирует ни на какие сигналы мозга. И Саймону приходится смириться, что этот день всё-таки настал: его таки настиг сонный паралич. А ведь сколько бессонных ночей прошло с последнего его проявления? Явно достаточно, чтобы парень уже подзабыл, что это вообще такое… Ну здравствуй СП, давненько я не чувствовал себя ещё большим овощем, чем обычно. Он бы даже закатил глаза, если бы только мог пошевелить хотя бы одним мускулом в своём теле, вот только теперь оно ощущалось ещё большим балластом для его истерзанного сознания. Может, почти так же и ощущается смерть. Только совсем избавившись от цепей, связывающих его с телом, Саймон сможет взлететь или совсем раствориться… Чёрт, а ведь я могу умереть от обезвоживания. Не самая приятная и лёгкая смерть, но Саймон в этом плане особенно пассивен, несмотря на свой характер. Если и умрёт даже от такой глупости, значит, пусть так и будет. Плевать на незаконченные дела и всех, кто ещё помнит о его существовании — лишь бы забыть о том, кем он являлся или тот факт, что он вообще когда-либо существовал… Уйти в долгожданное небытие, позабыв о всех кошмарах ночи и дня, о всех этих «клац» и… Вопреки ощущению потери контроля над телом Саймону кажется, что он таки открывает глаза от болезненного ощущения, затронувшего всё его существо. Перед глазами — и самому не верится — на самом деле его комната, поглощенная мраком настолько, что он еле узнаёт очертания люстры. Пошевелиться по-прежнему не выходит, и зря: неподдельный ужас вдруг решает заявить свои права на тело больного, связывая ржавыми цепями отчаяния по ногам и рукам. Парень на одних инстинктах, но всё же пытается перебороть это чувство, умоляет каждый из пальцев на руке хоть самую малость откликнуться на его просьбу пошевелиться. Очень долго бороться таким способом ему не приходиться, к счастью или нет. Следующая волна ужаса кажется ещё хуже предыдущей. Нависшая над ним тьма вдруг принимает очертания… Он не уверен… Теперь он вообще ни в чём не уверен! Разумеется, кроме того, что кровать вдруг действительно прогибается под весом чего-то. Грудную клетку сдавливает от настоящего прикосновения, и Саймон почти начинает задыхаться. Сердце едва ли болезненно колется от страха. Хочется лишь закричать так сильно, чтобы лопнули от давления лёгкие, но даже замычать удаётся далеко не с первой попытки. Должно быть, именно так он и умрёт. Постель станет ему могилой, а палачом обратятся собственные глюки. Чёрт. Боже или ещё кто-то, ответственный за это, ответь, почему умирать так ужасн-? Внезапно давление переходит с грудной клетки на разгоряченный лоб — мучительным холодом. Паника усилилась лишь на мгновение, прежде чем Саймон понял, насколько это действие оказалось, на удивление, приятным для него. Нет, не просто приятным, а плавящим и без того нездоровый рассудок. Волнения вскоре сошли на нет, и Саймон с почти полностью спокойной душой прикрыл фантомные глаза, пытаясь забыть о ситуации, сделав акцент на ощущения. А не пойти ли всему этому к чёрту? И он почти, почти готов забыться, наконец расслабиться и даже получить удовольствие от сонного паралича. Вот только посторонний шум не даёт этого сделать, вынуждая вновь запаниковать от собственной беспомощности. Незнакомый голос (он поздно понимает, как он похож на его собственный) раздаётся совсем рядом, у уха, так что Хенрикссон ощущает холод чужой кожи. — Проснись. Нарочно так близко, чтобы Саймон распознал каждую эмоцию, вкладываемую этим кем-то, и теперь уже, наконец, реально согнулся на кровати. В эту ночь он как никогда был готов отдать богу душу.