Pure empathy and something else

Время, когда надеешься — заберут Дикой Охотой, а не промчатся мимо… ©

Ночь Самайна. Огни от горизонта до небес. Огни и дым костров, не видно звёзд за ним. Огни по всей земле, и воет ветер, стонет протяжно и надрывно, завывает, как раненый зверь, поет свою песню, и в песне этой слышен страшный хор. Дикая Охота летит над землёй. Дикая Охота хохочет, воет, гремит цепями. Ржут призрачные кони, и стонет ветер под их копытами. Сам Король Гона летит впереди, высматривая тех, кто выходит из дома сегодня ночью. Высматривает, чтобы забрать с собой — таков обычай. Говорят — всякий, кто встретится с Дикой Охотой, не доживёт до утра. Говорят, всякий, с кем Охота заговорит, погибнет. Говорят — Король Гона раньше был человеком. Говорят, будто звали его Ганнибалом. Ночь Самайна — костры до самых небес. Ветер воет, стонет, забирается в щели и водосточные трубы, отдаваясь жалобным эхом. Огни горят по всей земле, и поднимается в чернильное небо то ли дым, то ли сонм призрачных всадников в сияющих лунным серебром доспехах. *** Уилл неловко запирает дверь, и Уинстон выскальзывает во двор, отчаянно лая, будто завидев чужого. Уилл всматривается в ночь и не видит никого, ничего, кроме деревьев, гнущихся на ветру. Ветер завывает в поле, и от этого не по себе. Обхватив руками плечи, мелко дрожа, Уилл выходит из дома в ночь, почти бегом — схватить Уинстона за ошейник и вернуться в дом. Скорее, как можно скорее. Уилл не верит в старые сказки. Уилл не верит ни во что, но ему тоже неуютно этой ночью. Уилл не верит — и это зря. — Ты вышел в ночь Самайна, — произносит голос за спиной. — Теперь ты пойдешь со мной. Уилл замирает с протянутой рукой, так и не сжав пальцы на ошейнике. Он не может повернуться, потому что не знает, что его ждёт. Внутри все цепенеет от ужаса, и перед глазами плывет — он не видит, как прижимается к земле Уинстон, скуля и взвизгивая, будто побитый палкой. Наконец он находит в себе силы посмотреть назад. Король Гона стоит перед ним, и призрачные тени толпятся за его спиной, заполняя и двор, и дом. Уилл моргает, пытаясь прогнать видение, но оно не уходит — так и стоит перед глазами. — Ты пойдешь со мной, — говорит Король, и голос его эхом отдается в завывании ветра. — Твоя душа принадлежит мне. — Нет… — Тогда отдай свой тело. Тело в обмен на душу, — Король Гона делает шаг к нему, кладет руку на его плечо, и это прикосновение оказывается на удивление тёплым. На удивление живым. — Отдайся мне… Уилл стискивает зубы, закрывает глаза. Он все ещё не верит в это, скованный ужасом разум не признает реальности, даже когда его спины касаются тонкие пальцы, даже когда горячая плоть — не призрачная, живая — входит в его тело, даже когда боль сменяется яркой эйфорией, и он выгибается в чужих руках, с длинным сдавленным стоном кончая в свою ладонь… Обессилев, он падает на колени в пожухлую траву, и Король Гона опускается рядом. — Ты мой… — шепчет он в ухо, почти касаясь губами. — Ты должен пойти со мной. — Ты обещал… отпустить. Уилл заставляет себя открыть глаза и не видит ни призраков, ни Уинстона. Они одни в темноте, и ночь Самайна разжигает над ними свои костры. Король Охоты улыбается ему, скаля клыки, и от этой улыбки жутко. — Я солгал. Тело никогда не заменит душу, — он продолжает улыбаться, грубо дёргая Уилла вверх, заставляя его встать на ноги. — Ты вышел из дома в ночь Самайна, ты встретил Дикую Охоту, ты заговорил с Королем Гона, ты отдался ему — теперь ты мой и душой, и телом. Внутри у Уилла все леденеет, будто сердца коснулся холод и теперь разливается по венам вместе с кровью. Уилл пытается что-то сказать, но ветер поглощает его слова, когда Дикая Охота, стеная и хохоча, уносит его с собой в небо.