Мёд и полынь.

      « — Ты ведь умеешь играть на бильярде, да?       — Ради того, чтоб ты начал учить меня, нагнув через весь стол, я готов прикинуться полным идиотом».       Минула третья неделя их большого морского путешествия, впереди остается только его малая часть, а с минета в публичном месте прошло уже целых пять дней. Адреналин в крови Мирона отыграл свое, и тело ненасытно требовало еще одного всплеска, вызванного каким-нибудь сексуальным приключением. Потому что позавчерашний семибалльный шторм, неожиданно заставший у Гибралтарского пролива, хоть и хорошенько пощекотал нервишки, но желаемого результата таки не дал. Мирон, за все прошедшее время, уже не раз пытался бесстыдно склонить Ваню к сценам общественного секса; к дрочке в кинотеатре, в спа-салоне, в, о, ужас, библиотеке, на верхней прогулочной палубе, ночью у открытого бассейна, и даже за статуей у входа в концертный зал. Но Евстигнеев то ли знатно отупел, то ли намерено все намеки пропускал мимо ушей, зависая в зале с видеоиграми, о котором узнал из буклета, который раздавали еще в день отплытия. Федоров, в попытке найти, чем можно отвлечь Ваню, залез в тот же буклет, и разведал, что помимо всех активных развлечений здесь можно на определенный час арендовать бильярдную комнату, и, вспомнив один фильм, который начинался абсолютно также, потащил туда азартного супруга.       Небольшое помещение, расположенное в западной части лайнера, было отделано исключительно в киношных традициях, заставляя Рудбоя, только зайдя внутрь, всплеснуть ладонями от нетерпения. Громоздкие вещи из глянцевого красного дерева, несколько тусклых ажурных ламп по углам, малиново-бордовая тахта с одним прожженным пятном на спинке, что неудачно пытались прикрыть подушкой, запах виски и едких сигар, оставшийся еще с прежних посетителей — чисто ощущения ради, что сейчас из неоткуда появятся итальянские гангстеры в черных костюмах, лакированных ботинках, и низким хриплым голосом предложат тебе бросить это дело, и пойти сыграть с ними партию-другую в покер или блэкджек. Мирон быстрее вышел из-под впечатления от обстановки комнаты, в духе фильмов о многочисленных "Джеймсах Бондах", "Одиннадцати друзей Оушена" и "Крестного отца", проходя вперед и забирая с бильярдного стола кий, проводя по его полированной поверхности пальцами, рассматривая слегка побитый кончик.       — Атмосферно до пизды, — говорит Ваня, поправляя пирамидку из шестнадцати белых шаров, перевернутых кверху номером. — Был период, когда обожал кинцо на вот эту всю игровую тематику: казино, все дела. Просто охуительно.       — Кончай базар, у нас всего час, — отрезал Мирон, для пробы наклоняясь над столом, пытаясь придать себе как можно более неуклюжий и неопытный вид, держа кий, непростительно для любителя и пагубно для слабого сердца бильярдиста, между указательным и средним пальцем, уложив ладонь ребром вниз.       — Бля, Мир, ну че ты делаешь-то? — Ваня кривит недовольную мину, подходя ближе к Федорову. Хитрый еврей, который не может не знать таких элементарных вещей, пришел сюда за новой секс-авантюрой, отнюдь не за бильярдом. — Ты ебнулся так кий держать, даже Линдрум бы сейчас воскрес, чтоб тебе напиздорить за такое, это же, блядь, не китайские палочки. Смотри.       Рудбой обходит Мирона сзади и аккуратно кладет руки ему на поясницу. Медленно наклоняясь вперед, Евстигнеев что-то бурчит про одну ногу в колене, про центр тяжести, и про "так сильно прогибаться будешь в другой ситуации и в другом месте". Мирон почти не слушает, лишь задумываясь о том, как хочет прямо сейчас эту ситуацию, в которой его разложат на этом самом столе. Он накрывает своей рукой правую руку Вани, и, сплетая пальцы, крепко сжимает ее. Прислушиваясь к довольно неожиданно робким прикосновениям возлюбленного в ответ, он перебивает разом и его монолог о правильной бильярдной стойке, и собственные похабные мысли, блуждающие по черепной коробке, задевающие растревоженную фантазию:       — Вань, не веди себя так, будто я невинная дева. Нормально покажи мне, как обычно... бьют по шарам.       — Мирон, нихуя не смешно, — отвечает Рудбой, и в противовес своим словам прыскает Федорову в плечо. — Ты меня для чего сюда звал? Я думал, мы будем играть, а ты хочешь, чтобы у меня член встал?       — А я думал у тебя уже. Сдаешь позиции в последнее время, — смеется Мирон, прижимаясь ближе к "соигроку", и потираясь бедрами о его пах.       Евстигнеев шумно сглатывает, пытаясь собрать все мысли "неомироновскойзаднице" в кучу, и продолжить воспитывать из супруга примерного бильярдиста, пока Федоров все сильнее притягивает его к себе. Видимо, весь свой запал Рудбой оставил там, у столика вдоль палубы, а Мирон его ловко подхватил.       — Ты хочешь, чтобы я таки сорвался?       После этих слов, Мирон легонько отталкивает тело мужчины от себя, расправляется в полный рост и резко поворачивается к нему лицом, отбрасывая кий куда подальше, и утыкаясь носом ему в подбородок.       — Ты, блядь, даже не представляешь, как я хочу.       Федоров поднимается на цыпочках, жарко прикасаясь к губам Вани своими, придерживая того за затылок, чтоб ненароком не отстранился. Мирон целовался одурманивающе хорошо. Хоть он и был ниже Вани, и по комплекции мельче, сейчас Евстигнеев ощущал себя такой малявкой по сравнению с ним. И так почти всегда — вот твой член в его заднице; вот он стонет под тобой — и что там всяким порноактрискам, которые в случае сравнения останутся далеко позади; вот он выгибает спину, что трансформируется в почти ровный полукруг, а ощущения, будто все равно неистово имеют тебя. И это так по-мироновски, и это так нравится Ване.       — Здесь, типа, камеры могут быть, не смущает?       — Ты думаешь, что они там круглосуточно сидят и ждут, когда придут бескультурные рэперы и начнут ебаться на их непогрешимом столе, чтобы выбежать и прекратить безобразие? Наверняка на них смотрят только в том случае, если кто-то что-то спиздит, расслабься.       Мирон вскарабкался на стол, приподнимаясь на руках, и завлекая Рудбоя за собой. Он начал вылизывать его ключицы, периодически возвращаясь к губам и заигрывая с чужим языком, который, пусть еще слегка неохотно, но отвечал на поцелуи, притягивая супруга поближе к себе и располагаясь между его раздвинутых ног. Ваня оттянул край футболки Мирона и оставил несколько мокрых следов, словно по линии невидимого ожерелья. Яркий свет от лампы, что висела прямо над бильярдным столом, красиво подсвечивал две фигуры, страстно слившиеся в одну, хаотично пытаясь стянуть друг с друга мешающую одежду. Мирон решил, что со стороны от такой картины даже Бердсли бы кончил.       — Может быть таки обратно в каюту вернемся?       — Или ты делаешь это сейчас и здесь, или я выкидываю тебя нахуй за борт, и дальше греби сам, как хочешь.       Ваня приник губами к шее Мирона, толкая его на твердый деревянный стол, и ведя языком от пупка к лобку, нарочито медленно звеня бляшкой ремня и расстегивая ширинку. Федоров придушенно стонет, цепляясь пальцами за полированный край бильярда, начиная ерзать от нетерпения у Вани в руках. Евстигнеев тянет вниз чужие брюки, снова останавливается, покусывает кожу на бедрах и в момент зализывает ее. Скинув его кроссовки и медленно стянув нижнюю часть одежды вниз, оставив ее на полу, Рудбой поднимается вверх по телу, припадая поцелуями к животу.       — Блядь, да сделай ты уже хоть что-нибудь!       Рудбой в ответ лишь усмехается, вырывая из рук Мирона флажок предводителя, позволяя себе задавать здесь правила. Ване, стало быть, грех жаловаться на свой рост, но в такие моменты он как раз очень некстати. Именно эта физиологическая особенность не позволяет ему задавать эти правило настолько долго, пока Мирон не начнет изнывать и просить. Нет, даже умолять. Хотя, иногда его мольба и тихие всхлипы могли бы компенсировать Ванину боль в пояснице после. Скрючившись в неестественной и очень некомфортной позе над столом, он продолжал дразнить Федорова, лишь легко касаясь губами и языком только-только оголившиеся участки кожи, как-то не спеша переходить к более откровенным действиям.       — Я тебя сейчас ебну, если не трахнешь меня, — Мирон чуть шире расставил ноги, сжимая коленями бедра Рудбоя. Сильное возбуждение уже доставляло неудобство, головка члена упиралась в живот, пачкая его маленькими капельками смазки. Ваня удовлетворенно хмыкнул, но не спешил исполнять требования возлюбленного.       — Тише-тише... — горьковато-сладко шепчет Евстигнеев, поднимая глаза на мужчину. — Кто меня сюда притащил, только для того, чтобы потрахаться? Разве ты сейчас не получаешь то, чего хочешь? Лежи и не вякай... Ну, или попроси меня лучше.       Мирон на выдохе издает тихое "бля-я-я", и прикусывает губу. Ох уж это издевательское "попроси лучше"... Он за столькие годы так и не научился "просить" правильно, и так, чтобы каждый раз не переступать через самого себя. Будто где-то на торце сознание еще трепещет маленький белый обрывочек ткани, именуемый себя "пиздец, я до такого никогда не опущусь", даже не смотря на то, что стоит Федорову тихо произнести те слова, которые требует Ваня, как он сразу получает сполна все желаемое, а иногда даже больше. Мирон запрокидывает голову, яркий свет от лампы тревожит слизистую оболочку глаза, и он сразу прикрывает оба. Неуверенно вздохнув, прокручивая и пробуя каждую букву и каждый звук на языке на достаточное количество терпкости, он произносит:       — Трахни меня, пожалуйста... папочка-а, — едва Мирон договорил, как Ваня, сам изнемогая от желания, с размаху вошел в возбужденное, млеющее в его руках, тело. Федорова изогнуло дугой, и он попытался толкнуться и насадиться сильнее, царапнув короткими ногтями скользящую зеленую ткань, стараясь удержать себя при грубом толчке Евстигнеева внутри. Левой рукой он задел пирамидку из шаров, и они резко разлетелись в разные стороны с характерным цокающим звуком. Мирон подумал, что такой метод закатывания шаров по лузам, наверняка бы не очень понравился крупье на входе, но эта мысль быстро затерялась в вихре удовольствия, когда член Вани глубокими движениями растягивал его мягкие стенки, доставая до простаты. С сухих губ Мирона слетали громкие, уже несдержанные стоны, которые Евстигнеев старался приглушить, сливаясь в один пошлый звук в целостности с тяжелым дыханием, теряясь в смазанных поцелуях и разрезая душный, пропахший куревом и алкоголем, воздух в помещении. Федоров уже был на пределе, размашистые движения Рудбоя внутри и трение кожи о его член, заставляли мужчину изгибаться, цепляться мокрыми ладошками за горизонтальную поверхность и со всей силы сдерживать совсем уж непристойный крик. Шлепки кожи о кожу звучат все чаще и чаще, Мирон, не сдерживая себя, шипит что-то невразумительное, и Евстигнеев просто надеется, что не сдастся раньше супруга.       — А-а-ах, сука, я уже больше не могу.       — Ну, можешь кончить, — по-издевательски бесстрастно выдохнул Ваня. Он тут же почувствовал теплые капли спермы на своем животе, отпуская себя и падая в экстаз вслед за Мироном.       Несколько минут они провели молча — Федоров все еще лежа на бильярдном столе, а Евстигнеев стоя на ватных ногах, упершись руками о бортик. Услышав тихое бормотание о "ты вообще блядь за временем следишь", он, лучезарно улыбнувшись, отрицательно покачал головой. Подобрав с пола и натянув все свое шмотье обратно, Мирон глянул на часы, и понял, что у них осталось еще 20 минут времени. Он услышал веселый возглас Рудбоя, нависнувшего над шарами:       — Да ты просто король бильярда, нахуй! Ты знаешь, что случайно задев шары, пока мы ебались, ты один в лузу загнал? Вот, седьмого не хватает!       — Ну, ты, как минимум, тоже сегодня один загнал.