i'm sorry, i'm sorry

      Иногда меня охватывало затишье. Например, последнюю неделю я только и делал, что варил себе рамен, коробку которого недавно купил в супермаркете, курил из открытого настежь окошка и иногда занимался уборкой, во что входила мойка посуды и подметание полов. Я приобрел себе маленькое радио и во время готовки и размешивания в кастрюльке лапши включал себе джаз или кантри, а иногда даже слушал треп ведущего о погоде, историях слушателей и прочее. Погода стояла унылая, но мне нравился прохладный воздух, освежавший мою спертую дымом комнату после курения. В один из таких спокойных дней ко мне в квартиру кто-то постучал, и сначала это была почта, которая вручила мне какую-то газету, а затем это был Минсок. Я вздохнул. - Привет. Улыбка до ушей отражала его искреннюю радость, но меня она вгоняла только в печаль. Я пустил его к себе, не спрашивая, зачем он пришел, и спокойно разливал ему чая, подливая вторую кружку, слушая его повседневные истории и чувствуя его назойливый взгляд, когда я стоял у раковины, складывая посуду. Я раздражался, когда люди смотрели на меня сзади, словно им разрешалось смотреть на мою задницу. Потому я потянул вниз широкую кофту, чувствуя напряжение в теле. - Сегодня мои родители поднимались в горы и нашли целебные травы, - говорил он. – Представляешь? Осенью! Да еще и так низко… - Ага, - согласился я, думая вовсе не о целебных травах, а о том, когда же он уйдет. Нет, дело не в том, что Минсок раздражал меня. Мне было все равно на его присутствие, оно ничем не скрашивало мою обыденность, но и не приуменьшало. Все-рав-но. Я просто слишком четко осознавал. Или даже ощущал, что для него значит все это – быть рядом со мной, говорить со мной, чувствовать меня рядом. Господи, в эти моменты, я клянусь, я чувствовал себя эдаким божеством, нет, идолом. Мне так и хотелось за весь вечер отложить в сторону свою кружку и прокричать ему в лицо: «Да зачем тебе это надо, придурок? Оставь меня в покое. Оставь в покое себя». Он словно белка в колесе. Не может остановиться, потому что не знает, что еще делать, потому что боится споткнуться и упасть. В моих глазах вывод был очевиден: чем дальше, тем хуже. Но разве так страшно иногда споткнуться, а, Минсок? Я отпил чаю и случайно обжег себе губу, и, сморщившись от боли, приложил ладонь ко рту. - Что случилось? – он тут же подскочил на месте, обеспокоенный, словно ужаленный пчелами. – Ты в порядке? Это всего лишь оплошность, а он уже в страхе задрожал передо мной. Я открыл глаза и, увидев его лицо перед собой, захотел по нему ударить. Но легче бы мне от этого не стало. - Да, все хорошо. Он выдохнул, но оставался таким же потрясенным. - Я уже испугался, - сказал Минсок. – Может, посидишь пока что? - Я и так сижу, - ответил я равнодушно. Он тут же встал, забрал мою кружку со стола и вылил чай в раковину. Я не сопротивлялся и тому, когда он поставил передо мной новый, только с уже разбавленной холодной водой. - Вот, - протянул он. - Не обожгись. - Спасибо. Чай на вкус оказался таким же горьким, как и все те чувства, которые за последнее время во мне скопились. Из рук Минсока словно вытек на дно чашки яд и желчь. Странное чувство ностальгии, неприятное и какое-то удушающее, посетило меня в этот момент. Я видел перед собой почти четкий образ Бэкхена, который тут же прогнал, не из-за злости, а из-за того, что надоело, и начал утопать в каких-то эмоциях родом из детства. Странно, что они все еще меня посещают. Я помню, какие чувства у маленького меня были, когда я смотрел из окошка отцовской машины, когда мимо пролетали ветки деревьев; помню яркое пятно луны, которое гордо сияло в глубине ночного неба, пробуждая во мне мистическое вдохновение вкупе с трагичностью, словно… словно светило смеялось над людьми, мол, они такие глупые, бегают, суетятся непонятно зачем, изматывают себя и свои нервы, - а все для чего? – луна уже не первое столетие наблюдает за этими бессмысленными потугами человека стать чем-то большим, чем просто млекопитающее. Эта наука пытается родить что-то, создать и придумать – а всего только и надо что закрыть на секунду глаза и отдаться волшебному миру снов и тайных загадок вселенной, которые находятся у нас внутри, где-нибудь под сердцем, но за чем-то большим, чем просто ткани органов. Ох… Я всегда был романтиком в душе, меня всегда влекло к чему-нибудь непознанному и тайному, и я любил отдавать всю свою душу и сердце этому «чему-то», безуклонно веря в то, что это не напрасно. Во мне всегда разгоралось приятное волнение, когда я думал о чем-то иррациональном, том, что наш мозг не в силах был осознать, но с годами это чувство словно стерлось, потеряло свой прежний блеск, потускнело… Я винил в этом законы логики, самих носителей этих законов, науку, свой прошлый опыт. Минсоку трудно было бы объяснить это, да и не особо хотелось… Хотя если бы я попытался это сделать, он бы оценил и начал бы думать, что я ему доверяю. Наверное. - О чем ты задумался? – на его лице снова любопытство и живой интерес. А я больше тускнел, словно он забирал у меня этой свой лучистой энергией силы. - Да ни о чем. - Ну расскажи, - просил он, сдерживая свою любознательность. – Я никому не расскажу, если ты об этом. «Господи, да кому бы это только понадобилось». Мы еще и мыслили по-разному. Этот дурачок действительно еще верит в понятие «секрета»? Я не о возрасте или его инфантильной детскости, я о том, что для меня само понятие тайны – сущий идиотизм. Что вообще можно поведать обществу такого, чего оно еще не слышало? В общем, я решил съехать с темы и напустить ореол загадочности на себя. А что, ему нравится драма в моем лице, так получай же. - Не могу объяснить, о чем постоянно думаю, - сказал я. – Вроде бы о чем-то важном, но в тоже время незначительном. О музыке, искусстве, природе ветра, глубине океанов, инопланетных вселенных… «О твоем вставшем хуе», - с усмешкой вставил я про себя. - В общем, ни о чем таком, - закончил я, отпивая ужасного чая и ставя щеку на локоть. – Но знаешь, мне комфортно в этих полу-иллюзиях. Он слушал, не отрывая от меня взгляда, а потом задумчиво опустил взгляд на стол и замер. - Надо же, ты такой глубокий человек… «Интересно, какого цвета на нем трусы сейчас?» - подумал я. «Не жмут и не трутся его органы о жесткую ткань? Вот бы сейчас прыгнуть на облачко зефира, как из клипа Кетти Перри, голышом, ни о чем не думая». - И к какому выводу ты пришел? – поинтересовался он. Я поднял взгляд к потолку и прикинул. - Я обычно не прихожу ни к какому выводу. Это бессмысленная погоня – погоня за смыслом и ответом. Он тут же кивнул, обдумывая мои слова. - Да, наверное, ты прав. Сложно так. Если не ответили великие умы мира, то почему это сможем мы? «Если его трусы, как и Бэкхена, белые, то это бы немного их сблизило, не так ли? Или я совсем обдолбался?» Он еще что-то говорил, рассуждая вслух, а я все не мог прекратить думать о том, как гулял по Франкфурту, вспоминая то кафе-лапшичную, которая прославилась в моем маленьком мирке той славой, что ее любил посещать Бэкхен. Какая же была на вкус та лапша?.. Какие стены там были? Я ведь так туда и не зашел. Увы, мне бы потребовалось на это время, ведь я не знал точного расположения. Но кафе это было словно чем-то нереальным, несуществующей точкой на карте мира. Оно было, да, безусловно, но в реальности его я не встречал и не видел, так может, оно как Нарния, не существует точно так же, как и не существует самого Бэкхена? Да, это было бы прискорбно… При этом слове "скорбь" я словно опять возвращаюсь в то самое место: квадратную кровать с белоснежными простынями, и комнату с открытым окном с видом на черные тени гор и темные стволы деревьев. Возвращаюсь к бледному безжизненному лицу со взъерошенными черными волосами, мертвецки-белой коже тела в ярком свете луны… У меня замирает сердце от неприятного чувства какого-то странного безмолвия и вины. Хочется. Спрятаться. - Наверное, мне пора, - эта фраза вырывает меня из прошлого в настоящее. Минсок сдержанно улыбается мне, стоя в проходе двери, и я провожаю его сначала взглядом, а потом встаю, подавая ему куртку. Даже хорошо, что он девственник. Для него ситуация кажется нормой развития романтических отношений, я бы даже не удивился, если он считал нас парой, хах, это было бы даже в какой-то степени мило, если бы не было мне нужно. Он приобнял меня, осторожно кладя руку за спину, а я покорно ждал эти ужасно-долгие три секунды, чтобы поскорее закрыть за ним дверь и вернуться в свою привычную меланхолическую действительность с кастрюлей рамена на плите и запахом сигарет в кухне. Но почему-то мне быстро стало скучно… Я не мог не встретиться с Чондэ, не так ли? Хоть как-то развеять этот шлейф духов невинности и чистоты, это почти также, как открыть форточку после сигареты, точно. Я щелкнул пальцами. - Мне не хватает зажигалки, - сказал я вслух, а потом как-то сморщился, разыскивая по дому во всех углах эту штучку. Я даже не подумал о том, как хорошо подходило это слово и самому Чондэ.