Добро пожаловать в реальный мир

      Каково это — ощущать на собственной шкуре, что вся твоя жизнь, все, чему ты радовался, все, чем занимался, чего-то достигал, к чему стремился и любил оказалось миражом, пустышкой, плодом твоего ослабевшего сознания? Несколько лет твоей жизни, в которой ты, оказывается, не жил, а просто существовал в виде овоща. Все лопнуло, как мыльный пузырь, вся та твоя жизнь. А эта жизнь… Она чужая. Она другая, не твоя. Зачем он вообще проснулся, зачем открыл глаза?..       Антон не верил, не хотел верить. Вот уже несколько дней он просто лежит, уставившись в потолок и ни на что почти не реагируя. «Импровизации» нет и никогда не было. Популярности не было и никогда не будет — какая популярность у банковского работника? Фанатки, поклонницы — все фантазия, вымысел, мираж. Арсений Попов тоже мираж, красивый вымысел человека, два года пролежавшего в коме.       Антон помнил и голубые глаза, и руки, и голос… темноволосый мужчина, которого он любил все эти годы, оказался фантазией, выдумкой, насмешкой судьбы.       Реальный мир оказался очень жестоким: в нем не было ничего, что любил и чем жил светловолосый парень. Он был один среди толпы, один на один со своими переживаниями и мыслями.       Антон Шастун находится в этой дурацкой белоснежной палате уже неделю, но по-прежнему не верит, не хочет верить никому, кто к нему приходит. Ни врачам, ни лучшему другу. Он рассказал Позову про «Импровизацию» — любимое всеми шоу, даже попросил принести в его палату телевизор и включить ТНТ, чтобы Дима сам убедился, раз ему не верит. В назначенное время на экране обозначилась заставка «Дома-2». «Импровизации» не было и в помине, а вот приступ случился. Антону вновь что-то кололи, поставили капельницы, насыщая ослабленный организм и мозг.       Телевизор и интернет запретили, но однажды ночью Антон, выдернув из вены иглу с капельницы, прокрался в коридор на пост к дежурной медсестре. Девушка спала перед разложенным на ноутбуке пасьянсом.       «Гугл» по определению знает все, на него Шастун и надеялся, когда вбивал дрожащими пальцами в поисковую строку пять букв. «Артон» — аэрозольная краска, берите, покупайте, оптом и в розницу!       Видео, фото, фанфики, коллажи — ни единого намека, ни единого следа того, что они с Арсением были вместе, что про них знали, что про них писали. Ни слова про «Импровизацию», ни слова про то, кто такой Антон Шастун, «Гугл» не знал. Все исчезло, словно и не было. Хотя почему «словно»? Всего этого не было. Все мираж, все это — реальность в его сознании, его выдуманный мир.       Сил добраться до палаты больше не было, и Антон осел на пол, кусая ребро ладони, глуша рвущуюся наружу истерику. Душу выворачивало наизнанку, рвало изнутри, и хотелось заснуть и больше никогда не просыпаться.

***

      Истекающего кровью парня нашли буквально через час и тут же отправили в реанимацию.       Антон, как и хотел, спал, но сны его были ни о чем, а ему так хотелось вновь увидеть его, того, чья улыбка заставляла его жить, его глупые шутки — смеяться, а руки, обнимающие нежно, — чувствовать себя счастливым. Хотелось крикнуть «Меняй!» или «Я тебя очень сильно люблю». Но ничего этого не было и никогда не будет. Он пытался вспомнить, что сказал ему Арсений перед тем, как Шастун открыл глаза и обнаружил себя в больничной палате. «Дождись меня, ладно?» — слышится шепот в его голове, и сознание ускользает, силуэт расплывается. Антон кричит, но собственного крика не слышит, проваливаясь в пугающую темноту.

***

      Антон вновь открывает глаза и морщится от тупой боли в затылке. Он снова в палате. Белоснежный мир, реальный жестокий мир больничных запахов, медикаментов, приторно-улыбчивых медсестер. — Привет. — В дверном проёме стоит Дима, улыбается, но заходить не спешит. — Ты как, как самочувствие? — Никак, — Антон вздыхает и отворачивается к окну, за которым ярко светит солнце. Жизнь продолжается, но в этой жизни все не так. Это не его жизнь, и светловолосый парень это чувствует как никогда прежде. — Я под транквилизаторами, подавляющими панику, так что заходи смелее, в окно кидаться не буду. — Шаст, зачем ты так? Ты должен жить, — Позов все-таки решается, подходит ближе. — Мама приходила, плакала.       Антон выдыхает, качает головой: — Я не знаю, зачем. Кому я нужен? Я похож на гребаную сопливую истеричку. — Мне нужен. Матери разве мало? Там, в том твоем мире, я был твоим другом, и я остаюсь им сейчас, ничего не изменилось, Шаст, — холодные пальцы сжимают его теплые, еще живые, и Антон прикрывает глаза. — Я говорил с врачом. Если ты не прекратишь буйствовать, тебя переведут в психиатрическое отделение, Шаст, ты понимаешь? Надо жить с начала, заново, с чистого листа, — лучший друг говорит что-то ещё, но он его почти не слышит. Или не хочет слышать. Не хочет мириться с суровой действительностью.       Нужно найти Арсения — вот, что он знает точно. Нужно найти Пашу, ведь так не бывает: не могло все исчезнуть, не могла исчезнуть вся его жизнь в течение этих двух лет. Нужно только выбраться отсюда.       И, кажется, этот день наступил. Но до этого были дни, наполненные общением с психотерапевтом, дни постепенного возвращения Антона в незнакомый и пугающий его мир.       Высокий светловолосый парень шел по улице родного города, но незнакомой жизни, сжимая в руке билет до Москвы. Навстречу шли люди, светило солнце; небольшая стайка школьниц прошла мимо, ни разу на него не обернувшись. А раньше бы его разорвали на сувениры или затискали бы в объятьях, неустанно фотографируя. Но это там, в его прошлой придуманной жизни. Психотерапевт велел держаться и не вспоминать ничего из прошлого, а строить новые сюжетные линии, чтобы было, что вспоминать.       Антон покорно соглашался и даже с чем-то мирился, но мыслей отыскать Арсения не бросал.

***

      Огромное здание «Главкино» реальное, настоящее, и это, кажется, первая его победа. На пути охрана, и как пройти внутрь — большой вопрос. На счастье, у ворот останавливается машина, и из нее выходит долговязый мужчина, кажется, решивший продолжить свой путь пешком. — Паш, Паш, постой! — разлетелся истошный крик по огромной парковке «Главкино», и светловолосый мужчина оборачивается, ища глазами того, кто его позвал. — Паш, привет, — худой светловолосый парень, запыхавшись от быстрого бега, подходит ближе и мужчина пожимает плечами. — Привет. Я тебя не знаю, мы знакомы? Тебе автограф? — Паш, ты что, не узнаешь меня? Я — Антон. Это шутка, да? — Приятно, Антон, но я спешу и шутить не настроен, — мужчина похлопал парня по плечу и сделал шаг в сторону, в надежде обойти высокое препятствие. — Я Антон Шастун. Я в коме был. Паш, я не понимаю… — Сочувствую. Может, врача вызвать? — иронично произносит юморист. — Извини, парень, но я тебя не знаю. Я пойду, ладно? Удачи тебе, — мужчина уходит, оставляя светловолосого парня один на один со своими мыслями.       Он, кажется, сошёл с ума. Или спит. Или находится в другой реальности. Его здесь никто не знает, никто не ждет. Ехать в Питер, чтобы узнать, что адрес, по которому живёт Попов, не существует — глупо. А может, это его не существует. Может, это он лишний в этом реально пугающем мире?       На город опускались сумерки, погода портилась, отчаянье росло вместе с гнетущим страхом собственной ненужности. Как жить с этим? Да никак. Разве можно жить, зная, что ничего и никого не было, что все придумано?       Противный дождь становится сильнее, стекает за шиворот, и светловолосый парень оглядывается по сторонам, а затем делает шаг в сторону, обхватывая пальцами скользкие перила моста. Под ним черная гладь воды, совсем как в его снах, непроглядная тьма, и где-то там, в его подсознании, был другой мир, где был он, где были они, где было любимое всеми шоу и чувство, что все так, как нужно. Один шаг, всего один отделяет этот мир от того. Возможно, импровизатор Антон Шастун никогда бы не решился на такой шаг. А что терять ему? Ничего. Он и так все потерял, в ту минуту, когда открыл глаза. — Да ты что, псих?! — резкий окрик врывается в мозг, и чья-то грубая рука резко хватает его за шиворот толстовки, а затем обхватывает поперек живота, не давая упасть, оттаскивает от перил. — Пусти! Пусти, это несправедливо! Почему все так, не хочу! — Антон рвался из крепких рук, а они лишь крепче его обнимали.  — Добро пожаловать в реальный мир. Мир, где мечты рушатся, но это, блять, не повод сигать с моста! — раздается в следующий миг, и Шастун отстраняется, судорожно выдыхает, а затем подается вперед, сжимая в объятьях своего внезапного спасителя. — Если бы у каждого, у кого рушилась мечта, сигал с моста, Москва заметно бы поредела… Эй, ты чего? — темный силуэт мужчины замирает в крепких объятьях парня и иронично продолжает: — Ты весь дрожишь. Пойдем, наверное, где-нибудь согреем тебя. Как тебя занесло-то сюда, горемыка? — Мне говорили, убеждали, что ничего нет. Что тебя нет, что тебя не существует, — Антон едва не скулит, уткнувшись носом в чужое и родное плечо мужчины в толстовке, с накинутым на голову капюшоном. — Они просто обо мне еще не знали, — улыбается мужчина и легонько хлопает парня по спине. — Ты там как, в порядке? — парень дрожит, цепляется пальцами за мокрую чужую одежду и почему-то вызывает невероятную симпатию. Одинокий, намокший, ошарашенный. — Кстати, меня зовут Арсений. — Я знал, я верил…  — Антон, похоже, ничего не замечает вокруг. Он просто не может отвести взгляда от мужчины, стоящего напротив; тот лишь улыбается, а затем поднимает голову в ночное небо. — Дождь кончился. Ну что, пойдем? Ты где живешь? — В Воронеже, — Антон хмыкает, а мужчина пожимает плечами.  — Путь не близкий, пора отправляться.       А он смеется, впервые за все время смеется — легко и непринужденно, и это такое невероятное ощущение, что все еще впереди, и хочется жить и знать, что рядом человек, который спасет от всех бед своей улыбкой, укроет от мира в своих объятьях, а главное то, что вы рано или поздно встретитесь, ведь мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании…