We are illigal

В комнате темно и холодно. Окно открыто нараспашку, потому что если запах не выветрится — мать будет кричать. Снова. Тэхён сидит на подоконнике, свесив одну ногу, и расслабленно пускает клубы молочно-серого дыма. По всей комнате разбросаны его вещи вперемешку с нотными листами и исписанными тетрадками. Нежно-розовый мягкий плед отброшен на пол, и юноша нарочито отворачивается от него, несмотря на зябкую дрожь. На улице минус пятнадцать. Это самая холодная зима на его памяти. Тэхён вообще не любил холод. За одним исключением. Юнги как-то неожиданно появился в его жизни. Появился и перевернул в ней все к чертовой матери. Тэхён всегда был хорошим мальчиком. Правда. Был до того момента, как бледная и костлявая рука не пожала его ладонь. Был, пока низкий и хриплый голос с оттенком шепелявости не произнес лениво и скучающе: — Мин Юнги. Тэхён никогда не нарушал закон. Не нарушал ровно до того, как телефон не зазвонил в одну душную летнюю полночь, и все тот же голос не позвал: — Тэ, как насчёт немного побесить эти свиные рожи? Я о копах, если что. Не нарушал, пока не согласился разрисовать граффити стену какого-то важного предприятия. Не нарушал, пока не понял, что бежать от оглушающе громких сирен сквозь плотную стену серых домов и ярких огней, держа холодную и тощую ладонь в своей руке, его единственное счастье и только здесь, с этим чокнутым и грубым парнем, он не бежит от себя настоящего. Тэхён никогда не влюблялся. Вообще. Он никогда не мечтал, как все нормальные парни, о послушной, милой, красивой и желательно неглупой. Единственной его мечтой стал этот мятный хён, от которого пахло дешёвыми сигаретами и немного жвачкой. А ещё он никогда не был счастлив. Постоянные истерики матери, отец алкоголик, отдавший концы чуть раньше, чем Тэ мог бы вспомнить себя, сестра проститутка. Вряд ли это то, что могло сделать его счастливым. Но он старался. Честно. Звонит телефон. В тишине комнаты это настолько лишний звук, что парень сначала даже дёргается, едва не выпадая из окна. Но затем, словно очнувшись, он тянется за трубкой и принимает вызов. — Да? — Эй, мелкий! — Я тебя слушаю. — Выходи. — Что? — Я у тебя возле дома, придурок. Тэхён сначала моргает, отходя от кайфа, а затем, когда в трубке раздаются гудки, кидается вон из дома, на ходу натягивая толстовку и кроссовки. Юнги уже внизу. В теплой шапке и пуховике он похож на забавного пингвинчика с убийственно серьезной миной. Тэхёна пробивает на смех. Друг скептично оглядывает его и выносит вердикт: — Обкуренный. Как пить дать под кайфом! И опять оделся, как на пляж. Эх, мелкий! — он тянется, нахлобучивая Киму на голову шапку, и обматывая шею шарфом. Тэхён умолкает. А Мин берёт его за руку и срывается с места. Они бегут, пересчитывая цветные огни такого большого и жестокого города. Они уже давно забыли о времени и каком-либо холоде. А Тэхён смеётся, оглушительно хохочет, переполняемый счастьем. И пусть он точно заболеет наутро, и пусть их, скорее всего, задержат, и пусть мать опять устраивает истерики. Никто не заставлял его выбирать этого странного, такого неправильного, но такого притягательного хёна. Но, если честно, он счастлив только, пока его руку держит эта холодная ладонь, и пока огни плывут навстречу яркой толпой. Потому что это любовь.