Трещина

Утро следующего дня для меня началось весьма болезненно. Кружечка пива превратилась в три и мне, откровенно говоря, было не совсем хорошо по пути на работу. Нет, трёх кружек мне, конечно же, было мало, поэтому дома я продолжила. И стоило мне только сесть в автобус, так какая-то дама средних лет в автобусе даже соизволила сделать мне замечание. Похмелье, женщина, оно такое, если вы не знали. Я была медлительна и не собрана, вернуться в свое прежнее состояние не получалось. Радовало одно: так страдаю не я одна. Коновалов, как ярый болельщик Динамо, настолько сильно переживал за свою любимую команду, что с перепугу чуть не выдул все запасы пива в баре. Моё своевременное напоминание о тренировке в девять утра позволило свалить пораньше и прекратить попойку профессионального спортсмена и криворукого фотографа, то бишь меня. Хоккеист, конечно же, не буянил, но постоянно вторил, что мне стоит затухнуть, потому что он в печали. В печали, друг мой, находятся бело-голубые динамовцы, которые бегают по льду. Тренер команды смело заявлял: его подопечные бились. Ага, головой об стену бились, судя по всему, большую часть матча. Вообще ничего бы не было, не доведи Динамо игру до буллитов. И по ним же проиграть. Так что горе Никиты было мне понятно. Сейчас же расхититель пивных запасов с грустной миной прошёл мимо меня в сторону раздевалки, а за ним тянулся стойкий аромат одеколона и какой-то мятный шлейф. Кто-то скупил всю мятную жвачку в радиусе пары километров что ли? Парень вяло со мной поздоровался, помахал ладонью и пошёл дальше, уныло повесив голову. В моём кабинете мне было жарко, неуютно, всё было не так одним словом. Поэтому я разместилась в фойе арены на так излюбленном мною голубом диванчике. Тут было прохладно, комфортно, но было жутко неприятно, что каждый заходящий хоккеист с баулом имел честь на меня посмотреть, оценить и покачать головой. На тебя бы посмотрела, друг мой, в таком же состоянии. Хотя чего на вас смотреть-то, вы и без этого дела ходите, словно под чем-то. Неловкий момент произошёл, когда на тренировку соизволил заявиться Сахаров. Красота на его лице расцвела яркими фиолетовыми красками. Надо же, как Дрозд постарался, оформил чётко в девяточку. Парень резко тормознул, весь покрылся краской. Совесть что ли очухалась. Я пыталась не обращать внимание и, наконец-то, заняться работой. Например, залить фотографии с прошлого матча в сеть, иначе на не совсем здоровенькую голову не хочется контактировать с руководством. Выставят за одну секунду. Сахаров сделал вид, что ему очень интересен плакат, висящий недалеко от него. Скажу вам по секрету: там объявление, что идёт набор в секцию по фигурному катанию девочек от пяти до восьми лет. Если ему интересно, то да, конечно, добро пожаловать. Лицезреть спину хоккеиста мне было неприятно, это бесило, хотелось, чтобы он свалил на свою тренировку, а лучше всего собрал свой баул — да на выход. Не оставалось ничего, как достать из сумки маркер, обернувшись к таблице команд Высшей Хоккейной Лиги. Интересного там мало, надо сказать. Соперники по плей-офф уже решены. До старта неделя. И я как-то пропустила всё, что могла, когда что-то тёплое подкралось ко мне со спины. И уж абсолютно точно пропустила момент, когда Игорь Дрозд поцеловал меня на глазах у целого Сахарова. Всё, теперь приплыли. Однозначно. Это был не тот поцелуй, которым любящий парень целует свою девушку. Меня скорее укусили, чтобы я закрыла рот и не заорала на весь дворец на одного умалишенного кретина. Я пыталась оттолкнуть от себя парня, как только могла, но это было всё равно, что бить в спину Коновалова. Лишняя трата сил. Не нашла ничего лучше, чем просто укусить Игоря, но тот успел увернуться, снова возвращая себе контроль над моими губами. До меня ещё никогда так ясно не доходила фраза — дышать другим человеком. Я давно не испытывала одновременно такую ненависть, злобу и в тоже время безмятежность и необоснованную эйфорию. Но всё это прервал Сахаров, звонко уронив хоккейную сумку на пол. Не теряя времени, я резко замахнулась, чтобы ударить Дрозда по лицу, но в ответ получила насмешливый взгляд искрящихся восторгом голубых глаз и собственную ладонь, перехваченную в паре миллиметров от щеки хоккеиста. — Ты чего творишь, дебил? — я была вне себя. Это факт. — Зато этот идиот, — он кивнул головой в сторону Сахарова, который старался не смотреть в нашу сторону, — теперь думает, что ты спишь только со мной. Не благодари. — Совсем отмороженный? — продолжала шипеть я. — Ой, да ладно тебе, — Игорь махнул рукой в мою сторону, а потом всё также продолжая улыбаться, развернулся к Сахарову. — Сахар, друг, не знаешь, Поляков на месте? Сахаров заскрежетал зубами, опустил голову, уставившись в пол. — Кстати, переставай пить по вечерам, — Дрозд уже обращался ко мне. Как же тут переставай-то, когда ты постоянно рядом. Что уж тут я, у нас трагедия мирового масштаба — вратарь команды пить начал. До перехода Игоря я ни разу не видела Никиту с чем-то высокоградусным. Ну, если только с кефиром. Хотя это не считается. Кстати, о Коновалове. Пару секунд назад он скинул мне сообщение, в котором сообщил, что он быстрее помрёт, чем отстоит всю тренировку в воротах. Кто же ему виноват теперь? Ну, как говорится, нечего на товарища пинать, коль у самого рожа бухая. Так что я заблокировала телефон, бросив его в сумку. Сахаров вновь стоял ко мне спиной, рассматривая всё тоже объявление. Мы ещё и читать не умеем, какая досада. Дышал он достаточно рвано и судорожно, что было слышно даже мне. Переживает что ли? А чего это я о нём вообще думаю? Сейчас мне лучше думать о работе, в случае невыполнения которой руководство накрутит мне хвост.

***

На тренировке Поляков пытался мотивировать хоккеистов на первый раунд матчей плей-офф. Он кричал различные лозунги типа «там, где кончается терпение, начинается выносливость» и всё в этом духе. А я ещё раз убеждалась, что таким хрен кого мотивируешь. Парни постарше переглядывались между собой насмешливыми взглядами, а те, кто были на пару лет моложе, по крайней мере, старались активно внимать словам тренера. Игорь Дрозд так вообще опора и поддержка тренера слушал, не пропуская мимо своих ушей ни одного слова. Как же что-то мимо-то пройдет. Вообще перед плей-офф команду начали достаточно активно укомплектовывать, желая успеть до закрытия трансферного окна. Вроде как поговаривают, что в клубе со дня на день произойдут внушительные перемены, а именно новая глава попечительского совета, который обещал не обделить клуб деньгами. Но его имени мы, конечно же, не знали. Фотоаппарат не желал меня слушаться совсем. Он постоянно отключался, потом включался снова, но факт налицо — интересный момент уже был упущен. Мне не оставалось ничего, как в тупую палить на тренировку хоккеистов с трибуны. Интересного мало, но тут прохладно и очень-то бодрит. Это мне и нужно. Хоккеисты после двухдневного выходного пытались собраться из состояния каши и проявить себя как истинные профессионалы. У кого-то получалось, у кого-то нет. Коновалов, например, пятнадцать минут отпахал в полную силу, а потом начал откровенно филонить, пока не получил нагоняй от второго тренера. Сахаров то и дело подозрительно оглядывался в разные стороны, светя мордашкой выделяющегося цвета. Светофор прям какой-то. Лицо багрового цвета, оранжевая тренировочная хоккейная майка, означающая перевод хоккеиста в третье звено, а также, как вишенка на тортике, ядовито-кислотные шнурки на коньках. Стильно, модно, молодёжно, ничего не скажешь. Дрозд-то и дело пытался размазать непонравившегося ему объекта по бортику, но тот ловко увиливал. У Сахарова было значительное преимущество перед соперниками: маленький рост позволял быстро маневрировать на площадке, тем самым уходя от более рослых и медленных оппонентов. Да и чувство самосохранения у него было в наличии. Но стоило Полякову отвернуться, как команда начинала балагурить. Дичайшее безобразие, а не команда. Малолетние детишки, которым просто-напросто не дали играть в Молодёжной Лиге из-за возраста. Понятие «главный тренер» Валерию Ивановичу Полякову, видать, было знакомо только с бумажки, которую он подписал при приёме на работу. Будь я на его месте, разнесла бы эту ораву ненормальных хоккеистов в пух и прах, а не позволяла им такого несносного поведения. Но не мне его судить, а руководству. Будет результат, тогда и поговорим. Нет, возможно, тренер он хороший, но всё равно, неужели можно так просто довериться человеку, который всю жизнь возглавлял команды-середнячки. А сейчас ему подняли планку чуть ли не до небес. Или Кубок, или увольнение. Тут уж завертишься, как в одно место ужаленный. — Коновалов! — громко разразился второй тренер, катя в сторону вратаря, нещадно поглощающего водичку из бутылки. Чего же так орать-то, сударь? Я чуть не выронила фотоаппарат. Ему и без ваших ярых возгласов жить осталось два понедельника. Похоже, кто-то вчера не ограничился спортивным баром. Никита, по крайней мере, старался работать и что-то делать. Он вообще пришел на тренировку. Но тут двоякая ситуация. Коновалов по статистике почти что один из лучших вратарей вышки, Поляков, наверное, не умалишенный, чтобы ставить в ворота на первый матч игр на вылет второго вратаря. Там совсем тушите свет. Парню двадцать пять лет, а мне кажется, что вратарскую амуницию он вчера увидел впервые и очень удивлен, что такие люди как вратари вообще существуют. Даже шутил кто-то из игроков, когда это чудо к нам переходило, мол, надо отдельную сеточку между ног вешать да Коновалова в раму ставить на подстраховку. Так что на Никиту тут, грубо говоря, молились, словно на последнее чудо света. И сам Коновалов этим очень часто пользовался. Когда тренировка подошла к концу, Поляков собрал ребят в круг возле себя, чтобы вновь толкнуть гениальную речевку, но зацепился взглядом за Сахарова. Вы меня, конечно, простите, но надо быть, наверное, совсем слепым, чтобы не заметить такого на лице своего игрока. Уж такое художество кидается в глаза моментально, можно даже по квартире ходить, не включая свет. — Что с лицом? — мужчина подъехал к хоккеисту, разглядывая его с достаточно близкого расстояния. Сахаров начал стремительно вращать глазами из стороны в сторону, придумывая очередную отмазку. Я вот, кстати, придумала. Почему бы не сказать, что какая-то шалава втащила? Но мои мысли перебил Дрозд, который «нечаянно» уронил клюшку на лёд. Разрядил обстановку. — Да я вчера из автобуса выходил, — тихо, чтобы его никто не услышал, начал Сахаров, косо поглядывая в сторону Дрозда, — столб вот не увидел, темно было, — но слышно, увы, было всем. Бредовее идеи я ещё не слышала. Нет, есть, конечно, уникумы, спотыкавшиеся в ванной комнате, довольно неприятно приветствовавшие холодильники на кухне, но столб ещё никого не калечил. — Аккуратнее надо быть, — гоготнул Дрозд, порождая волну смеха. Сахаров злился, был, так скажем, на последнем издыхании, но держался. Плюсик за выдержку, минус за излишнюю болтливость. Если мужик трепло, то по нему хоть танк проедься — всё равно трепать продолжит. Признал бы сразу, что да, так и так, прилетело нечаянно, чего уж тут такого-то. А придумывать детские и нелепые отмазки… Добро пожаловать в хоккейный клуб «Армата». Ничего нового. Всё равно оштрафуют за что-нибудь. — Все в душ, — скомандовал Поляков. Унылая команда покатилась в сторону выхода с катка. С таким настроем будем через две недели сопли со слезами размазывать по бортам. Умеем, можем и практикуем.

***

Я шла в сторону туалетной комнаты с чайником в руках, когда услышала непонятный и достаточно странный разговор около тренерской. Умение конспирироваться у меня, конечно, на высшем уровне, но я вжалась в бежевую стену, прислушиваясь. Один голос был до боли знаком — Дрозд. Даже не сомневаюсь. А второй, судя по всему, Поляков? — И что ты хочешь этим сказать? — тренер говорил вкрадчиво и тихо, будто боясь быть услышанным. Фиг вам, Валерий Иванович, я и мой чайник по имени Фёдор (так заботливо его нарёк Никита Коновалов минут двадцать назад) уже здесь. — Ты понимаешь, что это серьёзное обвинение? Дрозд из хоккеиста заделался в прокуроры что ли? Этот человек способен удивлять меня каждый день, причем раз по десять. Хотя давно стоило бы и привыкнуть. Идиотизм неизлечим. — Я его не обвиняю, — отчеканил Игорь. Я старалась не дышать, прижимая чайник к себе крепче, потому что зная свои дырявые руки… В общем, немудрено, что меня могли накрыть. — Если это вскроется, вы же понимаете, что пострадает вся команда? — а Дрозд у нас ещё и психолог, оказывается, замечательный. Прикрывается командой из своих соображений. — Игорь, ты же понимаешь, что сурового наказания за это не будет. У нас тут не НХЛ. Чёрт побери, за что? Полякову, я так понимаю, лишь бы отбрехаться, чем разбираться в проблемах, сложившихся внутри коллектива. А проблемы там огромных масштабов. Даже я, грубо говоря, сторонний от команды человек в курсе половины происходящего. Первой мыслью, которая пришла в мою голову — Сахаров подсел на какие-то запрещенные препараты. Однако как тогда можно объяснить его чистые пробы? Вот и я не могла. В клубе и без всяких разбирательств тяжелая ситуация. Игроков перемещают в лазарет практически после каждого матча, кто-то уходит прямо в последние дни возможных обменов, так ещё и такое. — Причём тут Америка? — недоумевая, вскликнул Дрозд. — Я вам говорю, что хоккеист занимает у каждого направо-налево деньги, а потом сливает их в покер. Делает ставки на команду. Выпивает частенько. Выпивает? Нет, он сейчас серьезно? Сахаров ни разу не пришёл на тренировку с видом, что он готов помереть прямо тут. За его времянахождение в клубе у меня и поводов так думать не было. Особенно учитывая, что в какое-то время мы провели достаточно часто общаясь. От него не пахло ни чем, кроме как парфюмом. Может он это, конечно, умело маскировал, но, блин. В любом случае, его никто за руку не поймал, тренерам он в лицо алкоголем не дышал, а наоборот радовал своей идеальной формой с редкими спадами. По идее, это уже элементарная клевета. Тем более, хоккеист вне льда может делать всё, что душе угодно, только бы это не вредило его спортивной форме. Но тут же мне вспомнились последние матчи. Сахаров был не в ударе, явный спад. Ставки же вопрос более серьезный. И заниматься им точно не в моей компетенции. Если не накрыли — хорошо. В принципе, здесь периодические спады Сахарова в игре значительно проясняются. На матчах с сильным соперником парень, словно был твердо убежден, что ловить нечего, и выкладывался по минимуму. Но ежели в графе стоял матч с более слабым соперником Сахаров сражался до победного. — Это не доказано, — отвечает мужчина. Мне хочется удариться головой об стену с разбега. Товарищ тренер, а вы случаем не за компанию там с Сахаровым-то мутите бурду всякую? Нет, ну ладно. — Он делает ставки на наш же клуб. Это как минимум дисквалификация, — Игорь злится. Я чувствую это. — Я не знаю, что с этим делать, — выдаёт коронное главный тренер. — Поговорю с руководством. В смысле не знаю? Ты тренер или вообще кто? Разнёс бы этого Сахарова по всей арене, отправив его далеко и надолго. — Знаете, я не привык закладывать партнёров по команде, — явно взяв себя в руки, заявляет Дрозд, — но сейчас это вредит имиджу команды. Игорь, как всегда, прикрывается командой и её имиджем, который различные скандалы могут подмочить. Прирождённый капитан, что же. — Я сообщил всё, что хотел. Отрываюсь от стены, к которой, как мне кажется, прилипла за эти минуты. Хоккейный клуб «Армата» — наш местный Дом 2. Здравствуйте.

***

Давно я так не бежала до своего кабинета. Увидь меня сейчас мой школьный учитель физкультуры — пять в году бы поставил. — Ты чего? — сонно спрашивает Коновалов, заставляя меня вздрогнуть. Совсем забыла про его присутствие. Это чудо заявилось ко мне после тренировки, заваливаясь на маленький и неуютный черный диванчик. Кому-то плохо настолько, что даже тренировка всю дурь не выбила. Коновалов на диване — вид, конечно, убогий. Высокий парень лежит на этом диване: ноги и руки в разных сторонах, а сам говорит, что помирает. Осталось ему помолиться, чтобы ко мне на пятиминутку нервотрёпки не заскочило руководство. А то, Никита, пойдем с тобой по миру. — Дрозд настучал Полякову, — ставлю пустой чайник на стол, пытаясь отдышаться. Никита в один момент подскакивает, чуть не падая на пол. Приказываю ему не разводить тут шум, иначе в случае нашего обнаружения плохо будет всем. Присаживаюсь на стул, излагая в красках всю историю, начиная с утреннего происшествия в холле. Коновалов с каждой секундой всё больше округляет и без того широкие глаза, а потом и вовсе стягивает со своей головы кепку, прикрывая ей лицо. Утаивать каких-то деталей смысла нет, поэтому рассказываю максимально честно. Самой хочется голову куда-то спрятать, чтобы не видеть всего этого безобразия больше. Я замолкаю, перевожу свой взгляд на дверь, печально её рассматривая. Обычная деревянная дверь. Коновалов молчит, по-прежнему предпочитая прятать лицо в голубой кепке. Никогда не видела ещё таких уродских кепок, дизайнеры наши славно постарались, надо же так испортить вещь. Хочу поинтересоваться у парня, не блевать ли он там собрался, но он постепенно отводит кепку от лица. — Чего, слов нет? Никита шокировано кивает. Он достаёт мобильный телефон, проверяет, очевидно, сообщения и звонки, продолжая молчать. — Сахарова обменяют, — произносит вратарь, не отрываясь от экрана своего аппарата. Звучит его голос твёрдо и уверенно. — В смысле? — Информация на сайте, почитай, познавательно, — в мою сторону тянется огромная рука с зажатым в ней телефоном. Беру дорогостоящий аппарат в свои руки, опасаясь уронить. Я-то могу. Информация на сайте Высшей Хоккейной Лиги гласила: Хоккейные клубы «Армата» и «Рязань» произвели неожиданный обмен, в результате которого состав рязанского клуба пополнил 21-летний нападающий Кирилл Сахаров, а в обратном направлении последует 21-летний нападающий Антон Антипов. Хоккеисты присоединяться к новым командам в ближайшее время. — Это чё ещё такое? — вопрошаю я, тряся телефоном в воздухе. Произвести обмен за полчаса — верх тупости или совершенства менеджера? — Про переход Антипова вообще говорили, но он там в подвешенном состоянии был, — отвечает парень, следя за своим телефоном. Разобью и не замечу, да. — В Финляндии молчат, Рязань молчит, так что тут выбор невелик. Возвращаю аппарат законному владельцу. — Да, а сейчас-то чего? Трансферное окно закроется со дня на день. — Закрывается-закрывается, — бурчит Никита, убирая извращение местного дизайнера, то бишь свою кепку, в сумку. — Поляков пересрался да решил от греха подальше сбагрить лишний балласт. Ух ты! — Никита пялится в свой телефон. — А ещё к нам следует Бушманов в обмен на денежную компенсацию. Он, правда, не из Рязани, но ты его, наверное, помнишь, — улыбается парень, припоминая мне подобие драки между Игорем и неким Бушмановым. О, да. Прийти в неминуемый шок — это как раз в стиле господина Полякова. — Сахар поедет трясти стариной по России, собирая всё алкомаркеты и будки со ставками, — усмехается Никита. — Чая уже не будет? — Если только сам сходишь за водой. — Нет, — категорично отрезает хоккеист. — Вдруг меня кто-то поцелует, а пока до туалета-то допрешь — сам поедешь в какую-нибудь Пермь. Перспектива отправиться в Пермь — почти что ссылка, чего уж тут скрывать. Но повторюсь, Коновалову такие поездки не светят даже в далёком будущем, если он, конечно, не растеряет свои таланты по пути на мировую арену. — Антипов… — фамилия новоиспеченного игрока нашего клуба крутится на моём языке. Я никогда не была связана с рязанским клубом. — Он хоть по ставкам не шерстит? — спрашиваю у Коновалова. Уж он-то должен знать, кто есть кто. Про Бушманова же я не знаю ничего, кроме как его потасовки с Дроздом. — Друг Дрозда. Сюда все товарищи Игоря стягиваются что ли? Какой день подряд недоумеваю, как таким можно быть, где такие вообще рождаются. В клуб переходит Дрозд, следом за ним же его товарищи, с которыми он только в песочнице не играл. — Каждая третья поганка в этом городе однозначно является другом Игоря, — смотрю на Никиту, который продолжает полировать своим задом мой диванчик. Вот и ладно. Всё равно на этот убогий предмет интерьера никто не садится уже лет сто. Выглядит диван, по крайней мере, лет на сто. Этакий антиквариат. Уволят вдруг — сопру его с работы, может реально редкая дрянь окажется. — А этот кабинет, кстати, твой? — спрашивает Коновалов. Вероятно, сомнения у него закрались после прочтения красненькой наклейки на стене. Ответственный за пожарную безопасность в этом склепе человек с мужской фамилией. — Надо мной сжалились, — честно признаюсь я. Коморкой Папы Карло, по сути, владеет пресс-атташе нашего сельпо. Владел. Ему отстроили классный кабинет длинной с хоккейную коробку, хорошим освещением и новым кожаным диваном, а он по доброте душевной сжалился надо мной. — Атташе у вас парень классный, ему просто не очень понравилось, когда я прогремела, спускаясь с трибуны, — а было и такое, — поэтому в тот же день он сказал, что я могу переезжать сюда. Коновалов понимающе кивает. Судя по всему, и в его карьере наш добрый сотрудник оставил заметный след. — Андрей мужик классный. Так называемый Андрей был парнем лет двадцати шести, с доброй душой и открытым сердцем. А ещё я уважала его за то, что он постоянно гонял Игоря Дрозда по интервью. Не прелесть ли? Ещё какая. Стоило нам только упомянуть нашего доблестного сотрудника, как в дверь раздаётся тихий стук, в двёрном проёме показывается голова Андрея. Ага, вспомнишь лучик — вот и солнышко. Коновалов испуганно смотрит на меня. Забавно. Он сейчас похож на оленя в свете фар. Он даже порывается спрятаться за сумкой, но выходит у него, надо сказать, не очень. — Привет, — Андрей со скоростью истребителя залетает в помещение, в руках у него огромная кипа бумажек. Программки перед серией на вылет утверждать несёт небось. С хитрой улыбкой он косит на Никиту, чьи два глаза медленно высовываются из-за огромной сумки. Говорила же, не водись с Дроздом, деградируешь мгновенно. Так нет же! — Ты же знаешь насчёт новичка, да? — киваю. — Сейчас звонил Антон, едет он, завтра будет утром. Надо фотографию и пару слов от него приветственных. Тренироваться он завтра не сможет, день отдыха как бы, — в спешке сообщает Андрей. — Я завтра должен быть в другом месте, едем на интервью с Васильевым. Пожалуйста, встреть Антипова. Буду премного благодарен! С Бушмановым уже сам разберусь. Он прямо завтра приступает к тренировкам. — Нет проблем. Андрей расплывается в улыбке, а потом его взгляд переносится на вратаря, который продолжает прятаться-сидеть-лежать. — Ой, Никита, не поможешь донести, а то помру совсем. Коновалов с обречённым видом забирает часть бумаг в свои огромные, вроде как не дырявые руки. Парень грустно смотрит на меня, с призывом о помощи, но я лишь машу ему ладошкой. Давай-давай, шуруй, друг мой.