Трещина

Никогда не любила больницы. Только стоит переступить порог этого мрачного здания, в душе моментально всё болезненно содрогается. Ощущение, что с тобой что-то неминуемо случится. Поэтому я и предпочла спрятаться за спину Коновалова, который в упор не замечая моей нервозности, продолжал травить шуточки и прочие байки из хоккейных раздевалок. Его голос действовал на меня, словно глоток успокоительного лекарства, хотя, по большему счету, некоторые фразы я просто пропускала мимо ушей, не особо их понимая. В этом как раз таки вся суть: если ты не слушаешь чьи-то пламенные речи, то себя и не накручиваешь лишний раз. Стоит признаться, я так живу в какой-то мере — слушаю только своё сердце. Прямо перед входом в больничку неловкий Никита, которого мама с папой не учили смотреть по сторонам, ощутимо налетел на капитана рязанского клуба и двух его ассистентов или же альтернативных капитанов, пришедших проведать травмированного партнёра. Судя по их кислым физиономиям, они только что посмотрели индийскую мелодраму. Или мужики с такого не плачут? Пару минут молодые люди стояли в ступоре от внезапного столкновения, Коновалов так вообще замер аки истукан. Первым прервать столь затянувшуюся тишину решил капитан. На то он, собственно, и получил свое звание. Язык должен быть подвешен, как у кассира магазина. То есть, трепать каждую секунду, вечно с кем-то разбираться, в нашем случае, с судьями, ну и настраивать коллектив. — А чё это, — капитан протянул руку вратарю, а потом заглянул за Никитино плечо. Сюрприз, правда? Я смущённо улыбнулась, помахав ладошкой спортсменам, — вы тут делаете? — продолжил нападающий. Была вполне уверена, что Коновалов выдаст что-то наподобие «а мы тут плюшками балуемся». Наверное, это и так очевидно, по какой причине мы тут. — Так к Сахару пришли, — Никита активно жмёт руки всем троим. — Проведать, если можно так сказать. — Вы там поаккуратнее, — произносит один из ассистентов доселе предпочитавший молчать. — Он немножко не в себе. Немножко? Увидев его вчера около входа во дворец, я точно убедилась, что он не в полном порядке. Явные проблемы с психической устойчивостью, а полученная травма просто выбила землю из-под его ног. Кому же тут станет легко? — Диагноз-то какой? — интересуется вратарь у рязанских игроков. — Врачи говорят, кресты и что-то с коленом. Завтра отвезут в Москву, там и поставят окончательный, — мысленно понимаю, в какое топкое болото вляпался Сахаров. И это ужасает. Такая травма не пройдет просто, не ушиб же. — Ладно, — капитан смотрит на часы, — нам пора. Парни жмут друг другу руки в знак прощания, кто-то даже хвалит Никиту за классный матч, они говорят нам номер палаты и о чём-то громко разговаривая, удаляются. — Пойдем? — Коновалов смотрит за спину. Уже просёк, где меня искать. — Пойдем, — обречённо произношу я, уже жалея об этой дурацкой идее. Зачем только согласилась, балда?

***

Когда мы оказались в палате моё состояние моментально ухудшилось. Я даже не смотрела на человека, лежащего на койке. Больничные стены голубого цвета, вовсе не мягкое освещение. Белая простыня, белое одеяло. Как в дурдоме. Унюхав запах стерильности, а такой может иметь только местная районная больница, я потешно издала звук истерии в надежде, что кто-нибудь мне объяснит, зачем же я увязалась за Никитой сегодня. Сахаров, полулежа, раскинулся на одной из кроватей, одной рукой подпирая голову, а второй сжимая мобильный телефон. Вторая койка была абсолютно свободной. Да и Коновалову разницы-то существенной нет, есть тут кто. Он, даже не стучась и не интересуясь, можно ли, просто с размаху пнул бедную пластмассовую дверь ногой. Сахаров обратил на нас своё внимание не сразу. Сначала пристально смотрел на Никиту, который внезапно замялся в дверном проёме, резко сдав назад и я, конечно же, по инерции впечаталась лбом прямо в спину вратаря. Никита, ну е-мае. — Привет, — голос вратаря разрезает оглушающую тишину. В ответ тишина. Сахаров коротко смотрит на меня и вновь палит в потолок. За этот взгляд я, наверное, успела прочувствовать всё, что творится внутри него. Боль, испуг, паника. Блестящие глаза, мокрые щёки, по которым пару минут назад сбегала солёная жидкость. — Привет, — следом здороваюсь я, толкая Коновалова в спину. Раскорячился, пень вратарский, не сдвинешь ещё. Никита аккуратно присаживается к Сахарову на кровать, старясь не задеть загипсованную ногу, я же сажусь на близлежащий стул. — Как ты? — прощупывает почву Коновалов, стараясь не травмировать и без того пошатанную психику игрока. Психологи из нас, конечно же, те ещё. Пришли, блин, физрук да фотограф. Как начало какого-то идиотского, совсем не смешного, как кажется, анекдота. — Не видишь уже что ли? — никому в жизни никогда не захочется слышать именно такой голос. Дрожащий, пугающий. — Как же ты шайбы ловишь, а, друг? — Сахаров на секунду ломает напряженную обстановку. Он шутит. Коновалов облегчённо выдыхает и позволяет себе слегка улыбнуться. Никита переживает за него, всю дорогу он морил шуточки, пытаясь снять с себя стресс и защититься от наступающего на горло страха. Я замечаю, как теплеет и Коновалов при упоминании слова «друг». Улыбка больше не такая скованная, как несколько секунд назад, наоборот более открытая и дружелюбная. Поза, в которой он сидит становится более спокойной и расслабленной. Никита не выглядит так, словно он ждёт нападения. — Шутишь — это уже хорошо, — вырывается из моего рта само собой. И понимаю, что я ляпнула это вслух только тогда, когда на меня пялятся две пары глаз. Коновалов с вытаращенными глазами и вроде как приказывающий мне заткнуться немедленно, а Сахаров впервые с момента нашего раздора с вымученной улыбкой. Между нами снова возникает неловкость. Мы тупо молчим, разглядывая какие-то объекты в палате. Меня больше всего интересует деревянная прикроватная тумбочка. На ней лежат какие-то документы; старые, изношенные наушники, закрученные в тугой узел; бутылка воды; коробочка с какими-то лекарствами и пачка сигарет. О, даже так. Вероятно, всё это ему только что привезли его одноклубники. При них же он, скорее всего, и плакал. Сейчас держится. Всего лишь делает вид, что всё хорошо. Забавно. Мы втроём знаем обратное. Ничего уже не будет хорошо. Увы. — Ребят, — Сахаров прерывает создавшуюся заминку, обращаясь к нам, — я благодарен вам за то, что вы здесь. Правда. Тогда наговорил вам всякой ерунды, понял, что обидел уже дома, когда умылся и остыл. Простите меня, ладно? — он поочередно смотрит на нас. Никита сразу же начинает кивать головой, а потом тянется к Сахарову, ободряюще сжимая его ладонь. В Коновалове я и не сомневалась. Есть у человека такая способность, как умение прощать и понимать. Меня же обида глушит по полной, на ум не приходят никакие слова, тело сковывает от непонятной агрессии, возникшей из ниоткуда, но я снова перевожу взгляд на его ногу и… киваю головой, одаривая его ободряющей улыбкой, которая, вероятно, кому-то покажется звериным оскалом, и также сжимаю его свободную ладонь. Мама дорогая, какая холодная. Телефон Сахаров уже давно отбросил куда-то в одеяло. — Не знаю, что тогда на меня нашло… — Зато я знаю, — усмехается Никита, порядком отошедший от тревог и переживаний. Сейчас он вальяжно облокотился на спинку кровати, не сводя взгляда с друга. — Точнее, мы все знаем! Нашёл на Сахарова тогда ураган, именующийся как «Дрозд». Прошёл быстро мимолётно, соря тупыми обвинениями, а какие же после всего этого были последствия, без слёз не взглянешь. — Может расскажешь нам, что же такого случилось? — в какой раз за день я опять забываю вовремя закрыть себе рот, и вот, пожалуйста, получите и распишитесь. Как всегда лезу не в своё дело, даже не зная какой будет реакция оппонента. Пересекаюсь взглядом с Никитой, который закатывает глаза. Небось хочет мне по затылку надавать за такие вопросы. А вообще давно пора, чтобы кто-то устаканил мне сбившиеся программное обеспечение в моей голове. Но, знаешь, Коновалов, я не усну, пока не пойму, какая же плешивая псина цапнула в тот день Игоря. Сахаров тратит несколько секунд на раздумывание, вероятно, борется с собой. Рассказывать или нет — его право, никто не принуждает, конечно, но всё-таки… И парень кивает головой в знак согласия. — Когда я пришёл сюда играть, мне один знакомый рассказал, что тут можно денег по-легкому срубить, всего-то играешь в картишки. Всё показал, рассказал, естественно. Вот меня и затянуло как-то, я вообще сам по себе человек азартный. В этом году только вот не пёрло как-то, карты из рук валились. Перезанимал тогда у всех в команде. А тут Игорь перешёл и понеслась. Сначала в одно звено поставили, мол, сдохните, но за место боритесь. Играем-то на одной позиции. Потом он начал косить, когда я тобой заинтересовался, — Сахаров пристально смотрит на меня. А от слова «заинтересовался» мне становится тошно. Он говорит таким обыденным тоном, так говорят, когда интересуются хоккеем, биатлоном, да хоть скиатлоном. Однако принимаю умное решение: пропустить мимо ушей. В какой уже раз. — Я у него решил попросить в долг, прижало так, что обещали дать в репу после игры, понимаете? Одолжил до зарплаты, в срок не вернул. Этот же козёл… ну то есть, Игорь попёрся выяснять отношения туда, — он явно намекает на место, где и с кем играл в азартные игры. — Я-то об этом не знал, когда он меня в кафе позвал. Думал, посидим просто, обсудим, что враждовать нам не из-за чего. А он меня у кафе и сразу за шкирку, как обоссавшегося котёнка отчитал. И пытался я объяснить, что это моя жизнь, но вы же знаете, чем всё закончилось. Уже на следующий день стоял с фонарём на лице и чемоданом в руке. Рязань, встречай, мать твою. Он-то меня сдал, а долги так и остались. Меня уже пару раз в Рязани ловили прямо у входа в общежитие. — В смысле ловили? — недоумённо вопрошает Никита. Тоже мне интеллигент нашелся. Всё понимает, скорее всего, только признавать не желает, что мир он такой. По улицам не бегают единороги и пегасы. Нет, может у кого-то в особом состоянии и бегают, но чтобы так, нет. — По лицу не били, правда. Я уже думал, сейчас нарублю призовых за плей-офф, рассчитаюсь и попрошу обмена из Рязани, хоть в Антарктиду, но только обмен, чтобы всё это забыть, как страшный сон. — Почему Антипов понёсся на тебя? — Никита продолжает свой допрос с пристрастием. Не хватает только фонаря, направленного в лицо Сахарова. — Стычка была у первого периода, он мне что-то ляпнул про карты, деньги, а я в ответ ему. Уже потом понял, что он теперь пометил меня как цель и идёт к ней. Никита хмурится. Гоняет там в своей голове рой различных мыслишек, аккуратно складывая паззл. Получается или нет, остаётся только догадываться. — Сахар, — спрашивает Коновалов, постукивая пальцами по своему колену. Если так стучать, можно и колено выбить, а так и недолго на соседнюю койку перекочевать, — а как Игорь понял, что ты по картам? Меня тоже не сразу осенило. Дрозд же у нас не читает мысли, не следит за людьми, в конце концов, не сверхразум-то. Хотя Игорь может всё, блин. — Сам не знаю, — пожимает плечами парень. — Говорит, ему берёза нашептала. Коновалов покатывается со смеху, приговаривая, что Дрозд однозначно не в себе, и это стоит поправить, но мне не до шуток. Ему на самом деле нашептал один шибко деревянный ум. Полено, если точнее. Илья Березин. Никогда не стоит списывать со счетов этого человека, вода во рту не удержится, своих за косарь сдаст. Про таких людей обычно говорят, что только в разведку идти с ними. — Березин, — вырывается у меня. Какой раз за день уже такая дрянь? Я не хочу говорить это вслух, желая оставить при себе или же рассказать всё потом Никите, но язык мой — враг мой. И на меня вновь уставились две пары глаз. Дежавю какое-то. Приходится оправдываться. — Ну, в смысле, Илья Березин. Он же в своё время в этой теме просто асом был, так что думаю, Дрозду не составило труда получить информацию о тебе. Игорь сам по себе до жути целеустремленный, вбил себе какую-то программу в голову — пока не сделает, не угомонится. И тут он поставил себе миссию по истреблению Сахарова. Успешно это сделал, надо подметить. — Вот сука, — раздраженно шипит Сахаров, сжимая пальцами рук одеяло. — Круто, чего поделаешь. Теперь вот с этим, — кивком головы парень указывает на гипс, — минимум полгода, потом реабилитация. Здорово, правда? — болезненно смеётся, глядя на потолок. Пытается обуздать наступающую истерию, но выходит плохо, потому что в следующий момент хоккеист ударяет кулаком по кровати. Краем глаза замечаю, что Коновалов впал в ступор из-за столь эксцентричного выпада от Сахара. Но тот и не был намерен заканчивать. — Мне теперь страдать во всех смыслах, понимаете, а? — его голос срывается. А у меня в жилах стынет кровь. Сломленный голос, в котором слышится безысходность, боль. — А какой-то ублюдок отсидит два матча и снова пойдет играть, заколачивать деньги, — при упоминании Антипова глаза Сахарова загораются чуть ли не жарким пламенем. Кажется, зайди сейчас сюда Антон, травмированный от его руки игрок, придавил бы местного костолома голыми руками. — Всё, что есть на лечение уже списали, остался я с голым задом, ребята, — Сахаров смеется. Такое чувство, что ещё мгновение, и он зарыдает. Маячит на грани. — Эти сейчас пинка навесят, — он явно намекает на свой нынешний клуб, — домой поеду, к маме с папой. Обалдеть перспектива! — находит в складках одеяла свой айфон, яростно сжимая его в правой руке. Ещё чуть-чуть и сломает от напряжения. Никита Коновалов продолжает палить своим взором в одну точку, и я уже не уверена, что он вообще с нами. Отведу его, наверное, к врачу. — Кирилл, — спокойно выдаёт Никита, не отрываясь от лицезрения плинтуса. Да чего там такое? — у тебя долгов много? Не понимаю, к чему клонит это залипающее на всё подряд существо. Сахаров безнадёжно погряз в долгах, так ещё и эта череда нелепых обстоятельств. Вскрыли его занятное времяпровождение, отправили в другой клуб, так потом ко всему ещё и травма. Мне искренне его жалко, совсем не злюсь на его поведении у кофейни в тот день. Понимаю, что такое, когда гнев застилает глаза пеленой, и ты ничего не можешь с собой поделать. Но самое важное то, что он потом осознал свою ошибку. Он хотел, чтобы к нему пришли мы. Помнит о нас, считая даже своими друзьями. Коновалова уж точно. Сахаров мельком обронил фразу, что мы у него единственные друзья, кто пришли не слюни утирать, а реально поддержать. Иногда наша память выдаёт чудесные вещи. Учёные, между прочим, до сих пор заверяют, что свойства человеческой памяти не изучены до конца. Нет предела совершенству. А вы не задумывались, почему иногда так сложно забыть все прошлые обиды, а потом всё-таки вспомнить, что нет ничего важнее дружбы? А в трудную минуту почему-то начинаем вспоминать людей, которые нам по-настоящему близки. — А ты как думаешь? — Мы с ребятами собрали немного, возьми, раздай, — Коновалов достаёт из спортивной сумки белый конверт, предварительно вываливая из нее кучу различно барахла, например, свою кепку. Он кладёт конверт рядом с ногой Сахарова. — Я всем скажу, что на лечение ты отправил при мне. Сахаров внезапно замолкает, бледнеет до цвета своего постельного белья, не решаясь взять конверт в руки. Не верит, что там деньги. Коновалову приходится сунуть конверт прям в руки. — Там хватит, — уверенно говорит вратарь. — Это от нас всех. Кто-то, очевидно, пожертвовал частью своей зарплаты, или даже всей суммой. Никита мне намекал, что инициатором сбора стал Игорь, который, наверное, и вложил весь свой капитал. За друга что ли отдувается так. Только вот Сахарову уже не поможешь. — Спасибо, — тихо шепчет нападающий, заглядывая в конверт. А почему у меня никто не спросил, может, я тоже хочу помочь? Хотя… всё время забываю, что мне на работу-то ездить не на что. Ехали мы сюда за счёт Коновалова. — Правда, — он прижимает конверт к груди. Выглядит так по-детски. Дети обнимают так полюбившуюся игрушку. Коновалов обращает внимание на часы, висевшие у входа, резко подскакивает и пялится на меня. — Я украл тебя с работы, а сам опаздываю на тренировку в зал. Нам капец, мы все умрем! — Никита возводит руки к небесам. Психушка по тебе рыдает, мой дорогой. Ой, да ладно. Подумаешь, большее, что сделают с Никитой — осуждающе посмотрят и оштрафуют, на меня поорут минут пять и проделают такую же участь. Мы все в одном корабле, никогда не устану это повторять, и рано или поздно нас пригвоздит ко дну. Коновалов жмёт руку Сахарову что-то приговаривая тому на ухо, потом обнимает его. Я и не знаю, что мне делать. Хлопнуть Кирилла по плечу, бросив что-то наподобие «чувак, давай лечись» — язык даже не поворачивается. И я как-то упускаю момент, когда вратарь испаряется из палаты, оставляя нас лицом к лицу. Падла. Найду не поздоровиться. — Не займу много твоего времени, — Сахаров откладывает конверт на тумбочку, берёт в руки наушники, — встречаться у нас с тобой точно не получится, — он скручивает белые провода в мелкие узелки, моментально распуская обратно, — а вот дружить, как я сейчас подметил, очень даже, — искренне мне улыбается. Как камень с плеч свалился, честное слово. Напоследок жму Сахарову руку, прошу скорее поправляться и выхожу из палаты, где меня ждёт Никита, который тут же получает сумкой по спине. — За что? — вопит он на весь коридор. — Блин, мать, да погоди ты! Парень пытается убежать от меня, но сносит ведро пожилой женщины-уборщицы. Вода разливается по всему третьему этажу, уборщица норовит закатать неумелого идиота в асфальт, что кладут сейчас напротив больницы, почти что двухметровый Никита прячется за моей спиной. Вообще замахнись она шваброй чуть побольше и койка рядом с Кириллом Сахаровым вряд ли бы пустовала. — Извините, он нечаянно, просто ему недавно на хоккее шайбой в голову прилетело. Мы этажи просто перепутали, простите! — хватаю Коновалова за руку, тащу за собой на выход. Ужас! И в наши спины уборщица, которую Никита прозвал Бабой Ягой, шепчет нам какие-то странные проклятия. Нас, похоже, украдут на её ступе. Всё. Это реально конец.