Чудовищами не рождаются

Настоящего Двадцать Седьмого сбросили в отстойник, спустя где-то четверть часа. Он упал на ту же подстилку и почти не шевелился до самого вечера, лишь изредка слабым голосом звал какого-то Айгу. Ларга не обращал на него внимания — он нашел удобное положение и дремал. Края раны снова разошлись, и почти все население «животной» половины прилипло к решетке, принюхиваясь, рыча и подвывая. Первый не мог помочь другу. Он был так голоден, что грыз себе руки, чтобы не тронуть Тридцать Девятого. К новенькому он тоже не приближался, а просто ждал. Терпел, пока это было возможно. Зато Двадцать Седьмым заинтересовалась Мирга. Подобравшись поближе, она пристально смотрела на бредящего нава и качала головой. — Жалко. Ох, жалко… Наконец под вечер он открыл глаза и окинул камеру ничего не понимающим взглядом. Потом облегченно выдохнул. — Хоть не убил никого… Все это время Ренга, по своему обыкновению, молча полусидел у стены, прикрыв глаза, как будто дремал, но когда услышал, что Двадцать Седьмой очнулся, шумно вздохнул и скрипнул зубами. В относительной тишине переносить голод было проще. Тридцать Девятому, как всегда, не сиделось на месте, и он, придерживая рукой повязку, очень осторожно приподнялся и посмотрел на новенького. — Ты как? И что это с тобой было? — Этот… — хрипло произнес Двадцать Седьмой и показал на лоб. — Он внутри был, в голове, а я как будто спал… Но иногда просыпался. — Хороший, — проскрипела Мирга со своего места. — Хороший. Жалко. — Жалко, — подтвердил Ларга. — Что мы сразу не поняли. А то бы… — Помолчи, — прохрипел Первый из своего угла. — Светлый прочитает его мысли, — он повернул голову к Двадцать Седьмому. — С тобой это не первый раз, верно? Слишком уж спокойно новенький относился к тому, что с ним случилось. А Ренга снова впился зубами себе в руку. Крови ему хотелось все сильнее. — Второй, — Двадцать Седьмой повернул голову и встретился взглядом с Первым. — И не только он может увидеть мои мысли, но и я — его, — нав неприятно улыбнулся. — Краем глаза. Он хочет снова забрать мое тело и так пройти к нашим. Уж не знаю, зачем, но точно не шуркь попробовать. — Ему годится только твое тело? — тут же спросил Ренга. Совершенно спокойно и нейтрально, но Тридцать Девятый догадался, о чем он думает. И он был, увы, совершенно прав… — Нет, — Двадцать Седьмой покачал головой. — Он как раз говорил, что мое тело ему не очень подходит, но годных образцов трогать жаль. Так что если хочешь мою кровь, забирай ее. Даже лучше будет. — Зря ты так сказал, — прошипел Первый. Сдерживаться от этого станет намного труднее, но он все еще себя контролировал, хотя и знал, что это не может длиться долго. — Но я постараюсь не трогать тебя. Он сглотнул и снова вцепился зубами себе в руку. Ларга снял пропитанную кровью повязку и кинул ее Ренге. Подходить к нему не было сил, да и не стоило. Затем заткнул рану ближайшей тряпкой. Запах стал слабее, но кровь все никак не останавливалась, так что это могло помочь лишь на время. Мирга тихо заскулила, косясь на люк, а потом и вовсе съежилась возле решетки. — Плохо, — выдала она. — Страшно. Десятые начали подвывать, а странное существо снова озарило «звериную» половину маленьким язычком пламени. — Тш-ш… — Ларга повернул голову к решетке. — Не бойся. Он и сам чувствовал тревогу, но вида не подавал. Впрочем, ему было слишком плохо, чтобы предпринимать хоть что-либо. Но этой ночью ничего не случилось, так что к утру обитатели зверинца угомонились и заснули привычным беспокойным сном. Все, кроме Мирги. Она перестала скулить, но от решетки не уходила и смотрела на Ларгу так, словно просила у него защиты. Впрочем, Тридцать Девятому было невдомек: всю ночь он спал, зажимая рукой рану и почти не шевелясь.Сон ускорил регенерацию. Кровь свернулась, повязка прилипла к животу, рана медленно затягивалась. Еще немного поваляться, и он быстро пойдет на поправку. — Ну же, будь умницей, — ухмыляется асур. Его зовут Этарн, а его сестру — Эарна, это Тридцать Девятый уже изучил. — Это твой обед на сегодня, не огорчай нас. Двое светлых смотрят на него через решетку. Им весело и смешно, Тридцать Девятый знает это, но не может на них оглянуться. Он стоит в углу низкой и тесной камеры, вытянув наружу когти — свое единственное оружие. Обсидиановые, хотя он, конечно же, предпочел бы сталь. От самой возможности на время вытащить из себя эту дрянь становится легче, но он об этом не думает. В противоположном углу ощерилось другое существо — четырехрукое, покрытое чешуей на спине и боках. Волосы на голове превратились в жесткую гриву, которая продолжается на шее и вдоль позвоночника, лицо скорее напоминает морду рептилии и тоже покрыто чешуйками. Серая пасть с длинными, заостренными зубами, обсидиановые когти вместо ногтей — длиной едва ли не в пол-ладони. Существо опирается на переднюю пару рук, суставы его ног вывернуты так, что они напоминают по строению скорее лапы животного — и на них тоже когти. Агатово-черные глаза существа совершенно пусты и безумны, в них только голод и желание убивать — и ни капли разума. Из пасти тянется ниточка вязкой слюны. Негодный образец. Полностью утративший разум и неуправляемый. Он подобрался, под чешуей вздулись крепкие, искусственно усиленные мышцы. Готовится наброситься на свою добычу. То есть на Тридцать Девятого. Впрочем, это создание слишком тупое, а потому асуры справедливо не верят в его победу. Тридцать Девятый не настолько силен, не защищен чешуей или очень толстой шкурой — но зато полностью сохранил боевые навыки. И не менее справедливы светлые в другом суждении: отказаться от крови врага, которого только что победил, гораздо труднее, чем от крови беспомощной жертвы. Тридцать Девятый мог бы просто не сопротивляться и дать твари себя растерзать. Он даже думал об этом в то краткое мгновение затишья, что у него было. Но он все еще хочет жить. Вырваться отсюда и разорвать глотки светлым, посмевшим так извращать природу его сородичей. И, если подумать, уже и его собственную. Но пить кровь он тоже не собирается. Он должен быть сильнее, чем считают светлые, иначе никак. Не медля более, он бросается на тварь, они срываются с места одновременно. Мелькают в воздухе когти, противники вцепляются друг в друга насмерть. Существо не знает ничего, кроме убийства, и Тридцать Девятый понимает, что отправить его во Тьму — самая лучшая и единственная возможная помощь. Тварь сильнее, ее шкура очень толстая, и один коготь ломается и крошится при неудачном ударе. Все-таки обсидиан хрупок. Потом Тридцать Девятый усвоит, что когти надо беречь. Тварь бездумно молотит всеми шестью лапами, пытаясь достать цель, но цель раз за разом уходит от яростных атак, уворачивается, а затем находит брешь в защите и бьет быстро и точно, нанося серьезные раны. Тварь вынослива, но постепенно силы ее оставляют. Впрочем, выматывается и Тридцать Девятый, едва выдерживая бешеный темп схватки. Когти распороли ему бок, полоснули по левой руке, разодрали лицо, так что глаза чудом уцелели. Сердце бешено колотится, ярость захлестывает его с головой, а в ноздри ударяет запах крови его врага. Такой сильный, такой терпкий, такой желанный. Убить. Разорвать. Припасть к медленно вытекающей из ран густой темной влаге. Вот она — награда за победу и за все перенесенные страдания. Кровь… Его когти наконец находят открытое горло противника, и он все свои силы вкладывает в этот удар. Его когти пробивают прочную чешую, вонзаются в более мягкую плоть, скользят чуть выше и вбок, расширяя рану. Тварь, хрипя, оседает на гладкий каменный пол. Кровь течет из ее пасти. Кровь течет по когтям Тридцать Девятого, пятнает черным его руки, течет по лицу и груди. Он весь вымазан в крови, своей и чужой. Он падает на колени рядом с поверженным врагом, чье сердце еще отбивает свои последние удары. Кровь! Пища! Он наклоняется, чтобы припасть губами к распоротому горлу. И останавливается. Нет! Нельзя! Прекратить! Не поддаваться этому! Не стать тварью! Не пить кровь своих собратьев. Ни за что. Тридцать Девятый отшатывается назад и сам не замечает, как жалобно подвывает. Кровь повсюду, ее запах сводит его с ума. Он отползает в угол и сжимается, подтянув колени к груди, наклонив голову и упершись в них лбом. — Будь умницей, — снова подает голос асур. — Ты ведь голоден, жри уже, не стесняйся. — Вот упрямый, — вздыхает Эарна. — Еще один образец перевели попусту. Тридцать Девятый сдавленно рычит, но это больше напоминает стон. Терпеть. Скоро кровь остынет и перестанет манить его. — Образец тридцать девять — восемнадцать, ты меня слышишь? Он не отвечает. — В глотку ему влить что ли?.. — кажется сестра всерьез рассматривает эту мысль. К счастью, предпочтительно, чтобы твари попробовали кровь по своему желанию. Наутро дверь в зверинец распахнулась, и в глаза ударило уже привычным, но по-прежнему невыносимо ярким светом, который, однако, не помешал Ларге узнать Этарна и Эарну. Если бы он не знал точно, что способностями к предсказаниям и пророчествам не обладал, даже когда был магом, то подумал бы, что эти двое неспроста ему приснились. Но это было всего лишь совпадением. Просто после плохих новостей ему привиделись те, кого он особенно ненавидел. — Где она? Этарн, я ее не вижу! — А ты наверх погляди, — отозвался ее брат. Этарн и Эарна были так похожи на лицо, что, будь они оба шасами, флямами или кем-то еще, их бы называли близнецами. Но у светлых, как и у темных, не рождается двое детей одновременно, хоть и бывает — очень редко, но бывает — совсем небольшая разница в возрасте. Такая, как у Этарна и Эарны. — Вон она, голубушка, под потолком сидит. Восьмая и правда оказалась там — висела на когтях, поджав ноги и мелко дрожа. Остальные «звери» жались к стенам и тихонько скулили, закрывая глаза тем, что у них было вместо рук. — По…мо…ги… Мирга смотрела на Тридцать Девятого и только на него. Нав тяжело поднялся, загородив светлым дорогу. Выпустил когти. Отдавать кому-нибудь Восьмую в его планы точно не входило. — Пошли вон, — процедил он сквозь зубы. — Вы ее не получите. За его спиной жутковатой тенью встал Первый. Вместо ответа Этарн поднял руку, складывая какой-то аркан, и решетка поползла вверх. Естественно, Мирга не удержалась и упала, уже в полете заслонив глаза от света. Который стал таким ярким, что Двадцать Седьмой закрыл голову руками и забился в угол. Остальные твари просто вжались в пол. Один из Десятых замешкался, и теперь застыл на месте, глядя на асуров широко раскрытыми глазами, которые теперь снова видели одну лишь темноту и больше не боялись света. Тридцать Девятый зажмурился и закрыл глаза рукой, так же поступил и Первый. Это помогало слабо, боль огненными иглами вонзилась в мозг, но теперь можно было сконцентрироваться. Они помнили, где стояли светлые, и этого было достаточно. Отступать было нельзя. Они сказали, что не отдадут Миргу, значит — не отдадут. Не сговариваясь, навы бросились на врагов, пока в них не полетел еще какой-нибудь аркан. Эарна шарахнулась в сторону, а Этарн сложил пальцы для нового аркана, но его опередили. Оказалось, во время всех этих волнительных событий, кто-то открыл люк и теперь прыгнул в него. Приземлившись, существо резко развернулось и рубануло Первого по ногам чем-то очень похожим на навскую катану. Тот свалился на пол, успев только выставить вперед руки. Удар был сильным, и будь на месте Ренги обычный нав, он уже остался бы с обрубками вместо ног, но пробить прочную чешую было не так просто. И все-таки с рассеченными мышцами и связками встать получится нескоро. Однако Ларгу это спасло. Тварь двигалась почти бесшумно, но он услышал, как упал Первый, и успел податься немного вперед, уходя из-под удара. Тридцать Девятый был настолько слаб, что не удержал равновесия и тоже оказался на полу. Обсидиановые когти твари полоснули по спине и разорвали кожу и мышцы, разбередив еще и полученную прошлым утром рану. Из-под повязки на животе снова потекла кровь. Но самое худшее было в другом — после Света Вековечного он все еще ничего не видел. Отмахнулся когтями куда-то в пространство, но, разумеется, никого не задел. — Третья… — прошипел за его спиной Ренга, и это звучало как ругательство. Мирга завыла, как собака по покойнику. — Чужая, чужая, чужая! Отрезали! — Не до смерти! — опомнился Этарн. — Это не твоя добыча. — Это вообще не добыча, — глухо рыкнула тварь, не посчитав нужным добавить привычное «хозяин.» Мирга еще кричала, но Тридцать Девятый уже ничем не мог ей помочь. По крайней мере, пока не представится случай. — Принеси ее сюда! — Эарна все еще не решалась подойти. — Я прикрою, если что. — Лучше дверь прикрой, — бледные, бескровные губы растянулись в улыбке, — хозяйка. Тварь в два прыжка добралась до Восьмой, и крик той перешел в тихий скулеж. — Тише, чудо, тише, — все тем же глуховатым голосом произнесла Третья. — Ты тоже не добыча. Мирга всхлипнула и затихла. Когда за Этарном, Эарной и Восьмой закрылась дверь, а Свет наконец погас, Третья переместилась на половину «животных.» Решетку за ней опустили. — А вы — добыча. Полуослепшие Ренга и Ларга ориентировались лишь по звукам, которые, даже затихнув, еще некоторое время звучали у обоих в ушах. Но закончилось даже и это, уступив место мертвой тишине. И запаху. — Кто она? — тихо спросил Двадцать Седьмой из дальнего угла. — У нее белые волосы…кажется. — Особый экземпляр, — в голосе Ренги слышались одновременно ненависть и жалость. А еще едва сдерживаемый голод, но это к Третьей не относилось. — Я слышал, будет личная цепная собачка Его Светлости. А волосы… да Свет их знает, долго ли перекрасить. За решеткой выжившие «звери» слизывали кровь с пола, грызли своих убитых собратьев и пробовали высосать оставшиеся капли. — Ларга… — выдохнул Первый через некоторое время. — Либо ты меня добьешь, либо я сожру… кого-то из вас… двоих. — Если я еще раз встану, из меня вывалятся кишки, — Тридцать Девятый скорчился на полу, прижимая к себе повязку. — Так что терпи. Ренга тихо зарычал. Судя по звукам, население «животной» половины сократилось вдвое, если не больше, но точно выяснить Ларга не мог, потому что открывать глаза даже при тусклом свете фонаря было все еще больно. Он лежал неподвижно, чтобы не тревожить раны, и надеялся, что Первый сдержится. А тот и держался, яростно разгрызая чешую на своих руках. Тридцать Девятый был ему благодарен, но молчал и не лез. Где-то через полдня люк снова открылся, и Мирга мешком свалилась на «скотскую» половину. Места, где раньше находились когти, были довольно небрежно перевязаны какой-то ветошью. Клыки тоже отсутствовали. Навья спала. Ларга разлепил веки и оглядел ее. — У них что, обсидиан кончается? — хмыкнул он. — Глядите-ка, экономить стали. Первый не ответил, не отрываясь от своего занятия, а Тридцать Девятый и не настаивал. Он знал, что еще немного — и наступит самый сильный приступ голода, как всегда бывало после серьезных ран. И либо его друг победит этот голод, либо придется с ним драться. Ларга понимал, что проиграет, но просто так сдаваться не собирался никому, даже Ренге. — Просто решили, что они ей не нужны, — подал голос Двадцать Седьмой. — А потом отдали ее нам. Значит, выходит, нужны мы, а это плохо. — Плохо, — простонала Мирга. — Плохо, плохо! Она открыла глаза и посмотрела на Тридцать Девятого. А тот вдруг заметил, что запах ее крови совсем не сводит его с ума. Да и не только его. Он огляделся. Новенький глядел в стену и думал о своем, Ренга по-прежнему грыз чешую. Первому было паршиво, но с появлением навьи — раненой навьи — он должен был совсем потерять самоконтроль… Но не терял. — Хороший, — Восьмая подгребла локтями тряпье и стала вить гнездо, как прирученная барханная кошка — в шерстяной одежде. Это было уютно и трогательно. Это было странно. Впрочем, Восьмым и положено быть странными. — Иди ко мне, — Ларга поманил ее рукой. — Я тебя не трону. Он бы и сам к ней перебрался, но не рискнул. Возможно, скоро снова придется драться, а значит, надо беречь силы. Он покосился на тихо рычащего в углу Первого и скрипнул зубами. Восьмая Ренгу не интересовала, но если не перевязать свои собственные раны, все может закончиться плохо. — Двадцать Седьмой… как тебя на самом деле, кстати? — позвал он. — Сможешь подойти ко мне и поменять повязки? — Не помню, — честно сказал Двадцать Седьмой, но подошел. — Наверно, да. Мирга тоже подползла, стараясь не задевать ни обо что «руками», и пока Двадцать Седьмой заматывал его раны тряпьем, Ларга осторожно, чтобы лишний раз не двигаться, гладил по навью голове. Та тихо курлыкала, напоминая о птицах, что каждую весну гнездились в горах его родной планеты. Но Восьмая не радовалась и не хотела порадовать его. Скорее, эти звуки заменяли ей плачь. — Поспи, Мирга. Скоро станет легче. По идее, если удалить из тела обсидиан, должно стать легче. По крайней мере, он так думал. Перевязывал Двадцать Седьмой гораздо хуже того асура, но тоже справился. Еще он израсходовал все тряпье, не запачканное кровью, а это значило, что в следующий раз все будет еще сложнее… — Спасибо, — кивнул Ларга. — Что с меня натекло, сотри и кинь Первому, пока кровь не остыла. Это поможет ему на некоторое время. Новенький лишь покачал головой. — У меня есть брат, его зовут Айга, — произнес он, глядя Тридцать Девятому в глаза. — Если выберешься отсюда и встретишь его, скажи, что я не предатель. Он взял тряпки и подошел к Ренге. — Вы должны жить, я — нет. Мирга всхлипывала, спрятав голову у Ларги на коленях. — Что ты творишь?! Остановись! Тридцать Девятый хотел было броситься за ним, но не успел. Первый еще более яростно впился зубами в свою чешую, но его взгляд уже затуманился. — Ренга, нет! Ты справишься! Потерпи немно… Все, что он мог бы сказать дальше, потонуло в утробном рычании Первого и крике Двадцать Седьмого. Обезумев от голода, Ренга рвал его когтями, впивался в шею, в вены и артерии на руках и ногах, затем вскрыл грудину и живот, зарылся во внутренности, разгрызая крупные сосуды и жадно глотая густую черную кровь. Твари по другую сторону решетки завыли, видя и чуя происходящее.Кто-то стал кидаться на железные прутья в тщетной попытке добраться до добычи. Ларга прижимал Миргу к себе, пытаясь успокоить. Восьмая мелко дрожала и все так же не смела выглянуть из-за крыла. — Жизнь, — пробормотала она и тихо всхлипнула. — Еда… Потом… я. Даль… ше. Было неясно, что она имела в виду: тоже голодна или боится, что ее сожрут следующей? Тридцать Девятый догадывался, что без когтей ей не будет меньше хотеться есть, и обнимал ее хоть и бережно, но все же так, чтобы ей было непросто вцепиться в него зубами. Но, похоже, речь скорее о втором. О своем странном обаянии Восьмая могла и не подозревать. — Нет, — нав покачал головой. — Больше никого есть не будут. А Ренга, насытившись, уснул спокойным, здоровым сном. Его раны затягивались на глазах.