Отравленные цветы

– Малыш! Ты сам прикусишь язык или мне вырвать его с корнем? (Р. Асприн) Сасори осматривает двор перед особняком. День, что называется, чудесен: солнце пробивается сквозь чуть желтеющую листву, играет в ряби пруда, даже камни дорожки с виду кажутся теплыми. В доме тоже тихо. Охрана расставлена по своим местам, следя за каждой дверью, за каждым человеком, переступившим порог вверенного под его контроль дома. Но в этом приятном солнечном утре что-то сгущается. На душе у Акасуна-но-Сасори неспокойно. Он предчувствует опасность. С одной стороны, всё под контролем, и мышь не проскочит мимо его людей, не говоря уж о вооруженных убийцах. Но с другой стороны – он не может игнорировать обостренную годами интуицию. Чувство опасности не покидает его последние несколько дней. Но сегодня не так, как всегда. Буквально всё вокруг шепчет: опасность близка. Он не может с уверенностью сказать, связано ли это с появлением «экзотического» подарка. Девчонка, несмотря на ее ложную скромность, достаточно дерзка. Но он самолично досматривал ее и не обнаружил ничего подозрительного. Как ежедневно досматривает Тен-Тен и Хинату. По одному, а то и по два раза за день, особенно когда они покидают особняк и возвращаются обратно. Неудивительно, что к их прелестям он относится с естественным безразличием, исследуя юные тела, как куски туш перед разделкой. А вот кого и пальцем не имеет права трогать – Ино, давняя и хорошая подруга господина, вхожая в их дом в любое время суток. Да еще старая проверенная повариха, служившая здесь почти сорок лет. Сасори довольно отменно разбирается в людях, потому вполне уверен: Ино не представляет ни малейшей угрозы. Пуста и бестолкова. Возможно, однажды она станет хозяйкой этого дома. Всё к тому и идет. Но Сасори совершенно не волнуют такие вещи. Куда важнее понять и определить причину и источник неумолимо надвигающейся опасности. Сасори еще раз обходит особняк, медленно, обстоятельно, высматривая, принюхиваясь, улавливая, как опасность разливается в горячем осеннем воздухе. Он любит этот запах, щекочущий запах смерти. Господин Креспо уехал спозаранку в компании целого отряда телохранителей. Оота просыпается ближе к обеду и даже не успевает перекусить, как друг возвращается в сопровождении юркого типа вороватой наружности с хитрыми внимательными глазками. Дело оказывается весьма важным и безотлагательно спешным: все трое запираются в кабинете, смежном со спальней, и несколько часов кряду не покидают укромного места. Никто не смеет их тревожить, поэтому каждый занимается своим делом. Кроме Ино. У нее здесь пока нет никаких дел. Она послала слугу привезти ей новый роскошный наряд по случаю предстоящего торжества и теперь праздно прогуливается по саду, болтает с охраной, перекидывается фразами с Сасори и охотно составляет компанию сидящей у пруда Сакуре под пристальным взглядом вездесущего Скорпиона. Когда солнце начинает клониться к закату, усталые, чуть хмурые, но довольные мужчины выходят из кабинета. Третий быстро убирается прочь, а Креспо и Оота, заметно повеселев и пребывая в приподнятом благодушном настроении, требуют пира и развлечений. – Где госпожа Ино? – в бодром задоре любопытствует Оота, с размахом отмечая отличную сделку и не переставая нахваливать удачливого друга за находчивость и умение отыскивать нужных людей и нужные вещи. – Отдыхает после прогулки, появится к ужину, – услужливо отвечает Хината. Креспо хитро подмигивает ей, всем своим довольным видом намекая, что обещанный сюрприз получит не только Оота. Хозяин дома нетерпеливо машет рукой, мол, к черту этих чопорных девиц и громко требует: – Веди мою Пташку! Хината спешит на кухню, где оставила Сакуру под опекой Тен-Тен. – Господин требует девушку, – согласно правилам сообщает она Сасори пожелание хозяина. Мужчина следует на кухню, обводя придирчивым взглядом дом, подмечая каждую деталь, любую мелочь. Повариха хлопочет у плиты с самого раннего утра. Тен-Тен тут же, помогает с готовкой, ныряет по крутой лестнице в сухой и темный подвал, пахнущий травами и пряностями, переставляет посуду, готовясь срочно подавать ужин. – Бьюсь об заклад, ты новичок в деле обольщения, – развлекает она беседой Сакуру, лихо управляясь с кухонной утварью, и беспрестанно улыбается. – Посмотрим, – несмотря на своё положение, Сакура ощущает обиду за беззлобную издевку. – Да? – брови Тен-Тен удивленно вздрагивают. – И как быстро сведешь нашего хозяина с ума? – бросает она шуточный вызов Вишне и косится на повариху, негласно беря ее в свидетели и судьи их спора. – Минут за тридцать, – медленно, в раздумьях заявляет Сакура и уверено кивает. – И вот прям через тридцать минут можно подавать вино? – не верит ее громким обещаниям и ее умению Тен-Тен, открыто насмехаясь над самонадеянностью девушки. – И ни минутой позже? – Она деловито складывает руки на груди и глядит на нее сверху вниз. – Подавай, – с азартом улыбается ей в ответ Сакура. – Идем, – окликает ее бесцветный голос. Вишня вздрагивает, как только слышит голос Сасори, и не сводит с него больших зеленых глаз. С виду таких невинных и искренних. Он манит ее за собой, и она вновь повинуется. Та же комната со столом. – Вам, наверно, доставляет удовольствие это делать? Хоть ее взгляд потуплен, слова звучат достаточно дерзко для девушки для утех. Настолько опрометчиво дерзко, что Сасори прекращает своё занятие и одаривает ее долгим, пронизывающим взглядом, от которого хочется просочиться сквозь стол. Но, вопреки ожиданиям Сакуры, он ничего не отвечает и завершает осмотр. Ударить ее он тоже не может: придется объясняться с господином за порчу подарка. – Ты готова, – заключает он, оставив все эмоции при себе, – ступай, служанки тебя переоденут. Она понуро кивает, быстро свыкаясь с мыслью, что сегодня ночью ее, наконец, настигнет неизбежная участь. Перед входом в спальню господина Сасори снимает с нее всё, что может хоть как-то повредить хозяину, оставляя девушку в одном кимоно, и самолично вводит в покои. Сакура робко мнется у дверей, косясь то на охрану, то на низкую широкую кровать под полупрозрачным балдахином, на которой вальяжно развалился ее повелитель. – Подойди, – приказывает Оота, и девушка слушается, краем глаза подмечая, как стража следит за каждым ее жестом, каждым шагом. Господин несколько минут просто рассматривает ее, почесываясь и причмокивая. Затем властно щелкает пальцами и жмет на кнопку музыкального устройства, сродни большой музыкальной шкатулки. Спальня наполняется тягуче-чувственной мелодией. – Танцуй, – приказывает господин, ведя ленивым взглядом по фигуре девушки. И Сакура повинуется. Она отлично танцует. Не столь превосходно, как та, что учила ее в Доме Грез. Но великолепно изящно и чувственно, вкладывая в танец всю несуществующую страсть и эротизм. Она танцует, извиваясь и плавно покачиваясь. То приближается к нему, развалившемуся на любовном ложе, то удаляется, зазывно маня руками, покачиванием бедер и изящным изгибом шеи, вовлекая Оота в пучину животного вожделения и тонкого искусства обольщения. Господин уже на пределе, он предвкушает, как сорвет с нее кимоно, стиснет ее бедра, запуская пальцы всюду, куда пожелает, вторгнется в нее грубо, горячо и мощно, заставив ублажать, насколько хватит его фантазии. Он властно машет ей рукой, приказывая приблизиться. Сакура послушно подходит, готовясь к решающему моменту, опускается подле хозяина на колени, и он без лишних прелюдий и нежности рвет гладкое кимоно с ее груди. Чуть липкие ладони жадно обхватывают небольшие упругие округлости, нещадно сминают, сдавливают. Сакура прерывисто дышит, подаваясь вперед, тихо постанывает, не допуская и мысли неприязни к этому человеку. – Они так и будут тут стоять? – смущенно шепчет она, косясь на охрану у двери. – Они глухи и слепы, – отмахивается от ее болтовни Оота, жадно облизываясь. – Им за это отлично платят, – он тянет шнур над кроватью, и полупрозрачный балдахин прячет ложе от посторонних глаз. – Вишенка моя, сладкая, – вожделенно шепчет он. Вдоволь натискавшись нежной девичьей груди, тяжело сопя и покряхтывая от нетерпения, Оота тянется к ее губам, смотря голодными глазами на темные затвердевшие соски. Легким ненавязчивым движением Сакура останавливает его, заставляя лечь обратно на кровать. Она трется обнаженной грудью о его грудь, вызывая в нем искрящуюся истому. – Позвольте мне, мой господин, – мелодично шепчет она, призывно улыбаясь, упирается руками ему в грудь, не позволяя сопротивляться ее шарму, склоняется ниже и накрывает его губы своими. Поцелуй, полный похоти: сначала игривый и ласкающий он перерастает в страстный и глубокий. Оота трясется от возбуждения, охваченный безумным желанием. Его руки больно сжимают ее тело, хаотично шаря где попало. Сакура закрывает глаза и мысленно считает до пяти. Ни дрожи сомнений, ни жалости. Она ласкает его язык, засасывая, затягивая, чувствует его, горячий и влажный у себя во рту, как он извивается и елозит по ее нёбу. Это ее первый такой сумасшедший поцелуй. Прославленный поцелуй гейши. Она готова, ее этому учили, пора доказать, что она прекрасная ученица, и в ней не ошиблись. Она осторожно кладет одну руку на подбородок господина, неспешно поглаживая нежными пальчиками чисто выбритую кожу, вторая рука ласково перебирает черный волосы на затылке. И в тот момент, когда мужчина расслабленно податливо тянет ее на себя, ее зубы яростно смыкаются. Резкий рывок головой, и Оота вздрагивает и выгибается, но Сакура не позволяет ему подняться, прижимая всем своим весом к кровати. Она смотрит краем глаза без сожаления и раскаяния в его выпученные перепуганные глаза и лишь крепче удерживает его голову двумя руками, не прерывая поцелуй. Оота дергается и машет руками, не понимая, откуда в такой хрупкой девушке вдруг взялось столько силы. Он мычит, но это больше похоже на слабый стон, потому охрана у дверей спокойна. Они глухи и слепы, пока хозяин развлекается с новой игрушкой. Струйки крови текут по его щекам. Губы Сакуры в его горячей липкой крови. И оторванный язык всё еще зажат между ее зубов. Последние конвульсивные предсмертные подпрыгивания, его руки, царапавшие ее плечи, безвольно падают на гладкое покрывало. Тело больше не извивается и не дрожит. Сакура размыкает губы, давя неимоверным усилием воли рвотные позывы, и, сдавленно взвыв, с чавкающим звуком выплевывает вырванный с корнем язык на ковер. Бесшумная смерть, хоть и мучительная.