Подрезанные крылья

«Стихийное бедствие не по мерке человеку, потому-то и считается, что бедствие — это нечто ирреальное, что оно-де дурной сон, который скоро пройдёт. Но не сон кончается, а от одного дурного сна к другому кончаются люди». А. Камю «Чума»

      Все началось, как и много лет назад. Началось с Грейсона, началось со смерти. Только на этот раз с его смерти.       Труп нашли Барбара и Стефани в тот же день, опоздав на какие-то пару часов и встретив холод квартиры с подготовленным чувством вины. Нашли с молчаливым горем, но без удивления. Предсмертной записки не было, она и не требовалась; изменив себе Дик ушел по-английски, как это всегда делал его возлюбленный, но сделал это понятно и также искренне, как любил и смеялся при жизни. Ушел за ним, как верно следовал за Бэтменом раньше.       На похороны Дэмиан приходить отказался, лишь швырнув в Барбару чек, который должен был покрыть расходы. Гордон не была слабой женщиной, не была плаксивой и чересчур сентиментальной. Но она с трудом сдержала себя от слез и гневного вопля, когда Стефани нагнулась за чертовой бумажкой, которой безмолвно и грубо откупился от них Уэйн. Тем не менее, к ней мужчина ощутил всеобъемлющее равнодушие, не удостоив даже раздражением.       Он не хотел приходить, словно отрицая то, что произошло. Не хотел видеть остальных, словно бы в напоминание о том, что они в укор выжигали на нем почти осязаемые следы взглядов, не способные сделать то, что делал Ричард. Но Дэмиан ничего не отрицал, он просто не хотел видеть Грейсона мертвым. Бледным, беспомощным, сломанным, как птичий труп. Это место уже было отведено Дрейку. Не Грейсону. Ты забираешь у меня все даже после своей смерти, отец.       Он чувствовал, как вместо горечи к горлу подступает волна злости. Такая крепкая, пряная, которая застилала все, погружая мир в кровавую дымку. Выдавливала из горла рык, наполняла рот вязкой, кислой слюной, заставляла крушить то, что попадалось под руку. Вещи, бумаги. Людей. Все это казалось малозначительным и ненужным. Каждый миллиметр требовалось сломать, ведь мир вокруг желал этого. И все шло отлично, пока его не остановили. В выпотрошенном кабинете, среди кровавого месива ненужной макулатуры и уродливого антиквариата. Дрейк всегда умел приходить не вовремя. Не вовремя для самого себя и так вовремя для сына Бэтмена. Нет, теперь уже для Бэтмена. – Дэмиан.       Тимоти плотно закрыл за собой дверь. И смотрел своими уродливо-пресно-скучно-серыми глазами на молодого мужчину перед собой, как на раненного зверя. С опаской и жалостью. Жалостью. А вот за это ты поплатишься, Дрейк. Маленький выродок. Не смей меня жалеть. – Дрейк, – Дэмиан ответил хрипло, словно и в самом деле выл и рычал все это время. Ответил, а затем его глаза потемнели снова. – Ты не заменишь Грейсона. – Что? Дэмиан…. Строишь из себя идиота, или ты, в самом деле, такой тупой, Дрейк? – Ты пришел обмокнуть меня в свои сопливые утешения? Так вот нахуй они мне тут не сдались, – голос Уэйна звучал как-то неестественно четко, словно в студии звукозаписи. – Дэмиан, – голос же Тима был бесцветным, таким же серым, как его глаза. Было неясно, пытался ли он осадить Уэйна или просто взывал к его разуму. Или пытался дать ему шанс выплеснуть эмоции, сдавившие легкие до боли. – То, что я трахал тебя, не дает тебе в этом доме никаких прав, ровно, как и раньше не давало, маленький прикормыш! Ты – не Грейсон, никогда им не будешь и никогда даже рядом не стоял! – его руки сталью сходятся на жилистых предплечьях Дрейка и вздергивают того, прижимая к стеллажу. Судя по шипению со стороны Тимоти, это было больно. Дэмиан оскалился. Отлично.       И он бьет. Унизительно, незаслуженно. Дэмиан мучительно бьет Тимоти по лицу, оставляя на лице алый след и выбив короткий, почти удивленный вскрик. Он бьет не кулаком, не чтобы сделать больнее, нет. Чтобы унизить. Забрать себе силы. Бьет ладонью наотмашь, как бил Дика его отец. И Тим стонет, от чего Уэйн показательно брезгливо отдергивает руки, позволяя тому осесть на пол. Там ему и место.       Дэмиан в каком-то отчаянном жесте хватает Красного Робина за волосы, вдавливая в свой пах. Это было их грязным таинством. Редким и совершенно безумным. С того момента, как Тим позволил, первый раз сказал «да», Уэйн брал уже без разрешения, а Дрейк отдавал, и в этом акте не было ничего похожего на просто грубый секс. Не сабмиссив и доминант, нет. Садист и мазохист. Не занятие любовью и даже не жесткий трах.       Соитие было лишь выражением искалеченной души и психики каждого из них. И редкие душные ночи, наполненные ударами и криками, они проводили в полной темноте, без стоп-слов и осознания, по какой грани имеют риск прогуливаться. А может быть, им попросту было плевать. Наутро оба лишь молча заклеивали друг другу раны и расходились. Без обсуждения и без того внутреннего напряжения, что копилось в них годами и которое они не умели выпустить по-другому.       Бэтмен не целует Робина. Зато врывается в его рот иначе, жестким движением бедер не дав Тимоти даже подготовиться. Он держит его за волосы и молча наблюдает, как в глазах мужчины появляются слезы напряжения, как он хрипит. Смотрит, как в серых глазах вновь появляется цвет, и ухмыляется. Да, Дрейк. Ты знаешь свое место, и ты хочешь занять его. Кого ты обманешь после таких-то взглядов? Шлюха. Моя. Блядская. Шлюха.       Это мысль возбуждает Дэмиана многим больше, чем отсос. Ему нравится ставить метки. Ему нравится, когда он видит, как Дрейк принимает ту роль, в которой мужчина желал его видеть. Нет, ему не просто нравится. Он это обожает. Красный Робин должен сидеть в его ногах. Нет, он будет сидеть в его ногах и на цепи.       Боль от потери Грейсона выливается в извращенный акт насилия. Боль от потери единственного, кто мог смягчить Дэмиана, физически испытывал Тим. И она играла в его глазах акриловыми красками, расширяя зрачок и отражаясь в тигриных глазах Уэйна. Нет. Аль Гула.       Он трахает Тима на этом уродливом дорогущем столе, который стоит целое состояние. Трахает, вдавив лицом в столешницу и выстанывая имя Грейсона. Специально, конечно же, вовсе не от потери контроля. Точнее, контроль был потерян, но не над эмоциями, а над собственной яростью, болью, желанием сделать больно. А Тимоти хрипло стонет, потерявшись в своей такой желанной боли, отдаваясь ей, а не тому безумию внутри, которое изгибало его в неестественные фигуры, душило ответственностью и шептало: «Мертвы».       Дэмиан рычит, бесконтрольно толкаясь в теплое нутро и вгрызаясь зубами в его шею до крови. Слышит крик и ощущает в теле подъем огромный мощный поток боли и злости, который всецело принимает в себе Тимоти. Как и всегда. В этом и лишь в этом они идеально подходили друг другу. Сумасшедшие. Изломанные. И неспособные выражать свои эмоции иначе.       Когда все закончилось, Дэмиан наклоняется и кусается Тимоти за загривок. Сжимает кожу зубами, втягивая её в рот, будто надеясь оставить там след навсегда. Поярче, поуродливее. Как раз для Дрейка.       На похороны Дэмиан все же пришел. И до самого вечера мутно глядел на бледного Тима. Бледного, но гораздо более живого.       Его глаза не были серыми. И в сердце Уэйна впервые за много дней появилось чувство, похожее на умиротворение. Или скорей оно напоминало затишье перед бурей.