Разорви эти свойства граней миров

Поначалу Чимин никак не мог смириться с тем, что по приходу домой его встречает уже становящийся знакомым незнакомый парень. Последнего, видимо, жизнь так нормально потрепала: разгон от «надень носки и закутайся в одеяло, холодно же» до «ты тупой, что ли, я не понимаю, или туго доходит?» составляет ноль целых одной миллиардной секунды. Единственное, что хорошо — Юнги мало говорит и столько же двигается, вечно спит и не поднимает свою задницу с дивана. В первое время Чимин боялся как-то ответить Мину на его наглость и хозяйское поведение, вечно скромничая, а потом подумал как-то: «какого хрена, собственно, это моя квартира!» и начал устраивать разносы, что, впрочем, никак не пробивало или воздействовало на Юнги. Паку не важен был результат, он себя прекрасно чувствовал оттого, что наконец-таки оторвался от зубрёжки конспектов и начал наводить порядок. Забывая, кто на самом-то деле этот парень. Чимин пил успокоительные и противогаллюциногенные, но позже понял, что сделал себе этим ещё хуже, вызвав головную боль и тошноту, и что это происходит в реальности. По-настоящему. Учёба быстро выбила мысли из головы, полностью заполняя пространство в ней, вновь не давая спокойно и расслабленно вздохнуть. Чимин свыкался с вечно мелькающими разноцветными пятнами и тем, что приходилось каждый раз отмывать обувь от вязкой и постепенно засыхающей слизи, которую, кстати, в уже высохшем виде отмыть было нереально. Чимин свыкался с вечно кровавыми стенами, потому что сколько бы раз он их не отдраивал — бесполезно — по возвращению домой всё возвращалось на свои места от присутствия Мина. Почему были замызганы только стены — остаётся лишь догадываться, но Чим очень благодарен этому свойству. Возможно, это и не кровь даже, так как Пак не чувствует исходящего от неё запаха, но по консистенции она точно такая же. Откуда такая уверенность в том, что это действительно кровь — не понятно, да и задумываться некогда. Чимин свыкался со всем и, даже можно сказать, свыкся окончательно, только вот ровно до точно определённых моментов. В груди Чимина что-то ёкает, когда однажды утром он видит исколотые руки старшего, а он на вопросительный взгляд Пака лишь фыркает и прячет ладони. Вечером у Юнги на руках множество пластырей и ворчание себе под нос что-то про то, как долго он соскребал эту чертову землю с дрянного ковра, что никак не поддавался уборке. Пак начинает ощущать себя виноватым и не понимает, почему Мин это делал даже во вред себе. Когда Чимин приходит в десять вечера и сидит перед макулатурой безвылазно до четырех утра, после отключаясь, то просыпается уже в постели под трезвон будильника, укутанный в тёплое одеяло. Не придаёт этому значения. Однажды в такое же время суток, когда Чим выключает во всей квартире свет, ложась в постель, Юнги бодрствует. Шипит, забираясь с ногами в кровать с лежащим там Чимином, и когда он хочет заснуть, Мин начинает что-то тарахтеть себе под нос. Младший накрывает ухо подушкой, но позже слышит отрывистое: «…и вообще, мне так повезло, что ты приобрёл привычку говорить с воздухом, хоть не одиноко было. Я действительно рад, что я до сих пор рядом с тобой». Но Чимин уже засыпает, принимая всё за сон. Начинается неделя олимпиад, и Чимина таскают по ним, как собаку по дрессировщикам, от чего он неумолимо старается отвертеться. Последнее не получается никаким образом, и под гомон наперебой учителей «ты можешь не придти только в случае смерти» действительно хочет это сделать. Конечно, образно. Приходится повторять невероятную кучу материала по пяти предметам, посему Пак начинает верить в существование подкроватных монстров, желая, чтобы они утащили его куда-нибудь или съели в худшем случае, ведь если Юнги существует — значит, и они существуют. Логично? Отнюдь нет, но верить хочется. Идея приходит слишком неожиданно, а произносясь вслух, заставляет Юнги недоуменно посмотреть на радостного младшего. В итоге, Мин буквально выталкивается пинками на улицу, следуя за Паком в школу, под предлогом оплаты за арендное место, а именно — за проживание. И Чима не волнует, что тот, как бы, уже давно находится рядом с ним круглосуточно. Довольно весело наблюдать за тем, как Юнги сосредоточенно расхаживает между рядов, диктуя во весь голос решение непонятной Паку задачи на олимпиаде по физике, в которую он не в зуб ногой, и осознавать, что Мина слышит только он. Вечером у Чимина слишком довольное и радостное выражение лица и ощущение того, что Мина он эксплуатирует, но потом подумывает, что просто грех не воспользоваться случаем. Ведь у кого ещё есть такой «замечательный» невидимый друг? Риторический вопрос, не так ли? Вплоть до того момента, как наступает ночь. Чимин наконец-то расслабленно выдыхает, ведь нагруженная рабочая неделя подходит наконец-таки к концу, чему можно уже неистово радоваться и прыгать выше потолка, но на данный момент очень хочется спать и отдыхать, ведь олимпиадников освобождают от домашних заданий. Пак уже начинает вкушать предчувствие «ничегонеделания», ведь теперь у него есть Мин. И вообще, он по праву заслуживает этот отдых. Глаза расслабляются, а щеки касается мягкая и прохладная поверхность подушки; дыхание выравнивается, становясь размеренным. Чим включает воображение, представляя, что ещё полгода — и конец учебного года: экзамены, суматоха, зубрёжка и нервы, нервы, нервы, чего не хочется от слова «совсем». Волнение подхватывает на свои волны, унося куда-то в мир абсолютной иерархии из учёбы и страхов, одолевающих при поступлении, но не в мир снов. Последний никак не идёт, и Чимин неподвижно лежит ещё минут пятнадцать от силы (но это не точно), пока рядом с ним не прогибается кровать. «Прямо как в первый раз,» — думает Чим, пытаясь заснуть и дальше. Ну мало ли чего Юн к нему сел. Думает, конечно, но никак не ожидает, что его волосы начнёт перебирать чужая ладонь, невесомо поглаживая. Пак на автомате дёргается от неожиданности, но надеется, что Юнги этого не заметил. В таком темпе проходит ещё минут пять, и младший представляет, не желая открывать глаза, что Мин сидит сейчас, чуть сгорбившись и протянув руку в сторону Чимина, и сверлит взглядом стену. Почему именно такая картинка всплывает в мыслях — Чим не знает. Возможно, так и есть. А возможно, что… Пак отчётливо чувствует, как к его щеке прижимаются сухими губами, позже чуть выдыхая. Сердце заходится в бешеном ритме, а мозг панически включает все системы сигнализации на полную мощность. К сожалению, его вышибает вовсе, когда чужие губы перемещаются к виску. Дыхание становится прерывистым, а сердце окончательно замирает, отбив набатом последний удар где-то в горле. Разгорячённое дыхание вновь переходит на щеку и уже было движется в сторону губ, но резко отстраняется. В это время Чимин чуть ли не умирает. Кровь приливает к горлу, и младшему остаётся только надеяться, что тот не чувствует резко поднявшуюся температуру тела Пака и бешено колотящееся сердце, что заходится ещё больше, когда в голову Чима врывается осознание постоянного повторяющегося тепла на щеке каждый раз, в который он ложится спать. И, конечно, встречный вопрос: «что это, мать вашу, значит, и какого, собственно, происходит?!» Эмоциональный диапазон становится равным плюс бесконечности, и кажется, будто с ним заодно затесалась и бессонница. Зачем Юнги это сделал? Нет, вернее, зачем Юнги делает это каждый раз? Просто зачем и по какой причине, ведь Мин всегда так яро отрицал свою заботу за сарказмом и стеной круглосуточного ворчания. Да и вообще… это понимать как?! С какой целью? Чего Мин добивается? Но видно, в этом случае надо отбросить своё вечное подозрение всего ко всем и вся и просто начать замечать то, что лежит перед глазами.

 — •●• —

На следующее утро Чимин боится даже на секунду взглянуть на Юнги. Пугает абсолютно всё: все движения старшего, все неаккуратно брошенные слова или же нормально сказанные. Шарахается, как чёрт пойми кто, даже от взгляда Мина, в особенности, конечно, боясь заговорить с ним. Неизвестно, заметил ли это он сам. Когда Юнги вновь разгуливает между рядами парт, лениво проговаривая с громкостью на всё помещение правильные варианты ответов, подсмотренные у других учащихся, Чимин никак не может сосредоточиться, зависая над исписанным своим решением листом. Начинать сверяться нет совсем никаких сил и, даже возможно, желания, оттого, что в голове вовсе противоположные домыслы, а от воспоминаний буквально трясёт так же, как и зябнут деревья на холодном ветру. Мин резко становится тем, к кому ни под каким предлогом не хочется ни приближаться, ни, тем более, говорить, потому что невероятно боязно. Сейчас выбрать из шквала те эмоции, которые одолевают Пака, кажется совсем нереальным. Комок непонятных чувств становится поперёк горла, только Юн незаметно подходит к наклонившемуся над олимпиадной работой младшему со спины и ставит свои руки по обе стороны локтей Чима, облокачиваясь на них и наклоняясь к уху: — Я не понял. Для кого я тут ходил и распинался, раз ты ничего не записал? Конечно, старший не специально так сделал (наверное), но Чим всё равно дёргается как от удара током. Температура тела резко подскакивает: кровь приливает к щекам, делая их, скорее всего, пунцовыми. Пак надеется, что это ложное ощущение. — Ты дурак или что? — повторяет Мин, а младший лишь бормочет, что он и так всё сделал. Тот цыкает, обзывает Чимина придурком и взъерошивает ладонью волосы, отчего Пак чуть ли не хочет пробить головой поверхность стола. — Ну вот и отлично, значит делай и дальше всё сам. — Вот и буду, можешь идти домой, — шепчет Чимин и ждёт каких-либо движений со стороны Мина, но он не спешит вставать. Пак недоуменно поднимает глаза. — И что ты смотришь? — ворчит Юн, выдерживая паузу с целью того, что младший перестанет его гипнотизировать взглядом с немым вопросом. — Не могу я далеко от тебя уходить самостоятельно, я же дух или как ты там меня назвал. — А, — тянет Пак во весь голос, чем привлекает лишнее внимание остальных учащихся, реагирующих на любой шум. Стыдливо опускает глаза. Нет, именно эту олимпиаду он не напишет на какую-либо категорию. И то в случае, если вообще напишет. Чимин совсем не соображает, когда вместо того, чтобы доделывать работы по живописи, он буквально залипает на бледных ладонях Юнги, на которых хорошо видны проступающие вены и выпирающие костяшки. Залипает на то, как Мин держит ручку, как выводит ей что-то в тетради. Пак не замечает пристального взгляда, направленного на него из-под чёлки, не замечает резко остановившихся рук. Вместо этого он пытается отогнать непрошеное желание дотронуться до его пальцев, потрогать внешнюю сторону ладони. Чим будто застревает в своих мыслях, прикусывая нижнюю губу, а потом скользит глазами выше, неожиданно отмечая про себя, что у Юнги необыкновенно красивая форма глаз. И только тогда Чимин осознаёт, что всё это время открыто пялился на старшего. Резко вздрагивает, вновь возвращаясь к работе. Боязнь неизвестно чего никуда не делась — страшно даже громко сглотнуть. Такое ощущение, что Пак сейчас «отбросит коньки», в особенности тогда, когда слышит лёгкие и почти невесомые шаги, а после чуть хриплый голос совсем рядом: — У тебя акварель на лице, — и следом нежное прикосновение к щеке.

 — •●• —

— Чонгук, — кряхтит в мобильный телефон Чимин и потирает переносицу, склонившись над новыми конспектами, — только в выходные. Бля, ты тупой, что ли, в выходные, говорю. Нет, ну ты дурак? А говорят, что умный парень. Надо тебя обратно в младшие классы отдавать, — усмехается и откидывается на спинку стула. Резко срывается. — Нет, ну вы тупые оба или что?! В вы-ход-ны-е! Всё, вопрос закрыт! — выжидает паузу, после тихо проговаривая: — да, дай сюда мне этого придурка. Да-да, Тэхёна. Тэхён, привет. Я не дам тебе списать, понял! Пока, — сбрасывает и откидывает мобильник в сторону. — Заколебали, честное слово. Юнги поднимает голову из-за книги, отвлекаясь от чтения. — Три часа ночи, а они трезвонят, то сё им не так, то это, надоели, — Чим крутится один раз вокруг своей оси на стуле на колёсиках, а после встаёт и плюхается на диван рядом с Юнги, складывая руки на груди и закрывая глаза. Через секунду вертится и не может улечься, всё ворча. — Какая же неудобная подушка, ни так не лечь, ни сяк, — и пытается её взбить. — Ложись, — тихо предлагает Юн и берёт в одну руку книгу, левой хлопая по коленям. Чимин сразу валится на услужливо уступленное место и подкладывает ладонь под голову, чтобы удобнее было. Сразу через несколько мгновений хочет подскочить, вспоминая ночной инцидент, но предполагает, что такое поведение будет более, чем странным и глупым. А впрочем, что здесь такого? Нет, ну правда. Ну поцеловал и поцеловал в щёку, не в губы же. Может, приступ заботы какой случился? Не смешите, какой у Юнги может случиться приступ заботы, у этого ворчливого «деда»? И вновь отрицает. Отрицает любые догадки, перекрывая их новыми, но и на возникающие находит аргументы. «А если бы… в губы? То как бы я тогда выкручивался? Возможно, давно бы уже съехал. Впрочем, Юнги бы от этого никуда не делся, ведь он же… дух», — от этой мысли в сердце Пака закралось сожаление, перемешенное с ещё какими-то похожими эмоциями. Разочарование? Пак вздрогнул, когда в его голову пришла одна-единственная, абсолютно сумасшедшая мысль. Юнги выставляет одну руку с книгой в сторону и поворачивает голову, дабы было удобно читать. Чимин невольно поворачивается так, чтобы практически уткнуться носом Мину в живот, а после приоткрывает глаза, рассматривая старшего. Замечает, что он абсолютно не против с ним по-настоящему поцеловаться. Резко вспыхивает, будто копируя рака, и моментально зажмуривается, а когда вновь открывает глаза — Мин смотрит чётко на лицо Пака, вопросительно подняв одну бровь. — Что с тобой? — спрашивает, а Пак ещё больше краснеет, стараясь сохранять спокойное выражение лица. — Да плохо что-то, — врёт младший и быстро выравнивается. В глазах неожиданно темнеет от такой резкости движений, и Чим уже заваливается на бок, пока его не хватают чужие руки и крепко не прижимают к себе. — Таблетку из аптечки принести? Или воды, ты вообще как? Прошло, нет? Тебе надо спать больше, а не засиживаться до поздней ночи. О здоровье своём в первую очередь думать надо, а учёба — уже второй план. Пак не отвечает, так как думает абсолютно о другом. Но соглашается на уговоры Юнги лечь прямо сейчас.

 — •●• —

Буквально через день Чимин готов поклясться, что влюбился. Кажется, что окончательно и бесповоротно. И вновь не кажется. На самом-то деле всё таким и является. А вот к сожалению или к счастью — разобраться невозможно. Догадаться было несложно: Чимину начиналось хотеться постоянно дотронуться до Юнги, залезть в его объятия, пересечься взглядами, отогреть холодные миновы ладони, а самое главное — боязнь неизвестно чего абсолютно исчезла. Но Чим этого не делал. Всё это, конечно, прекрасно, первая любовь и все дела, но вот только Юнги — дух и абсолютно нереален для других людей. Пак отнюдь не понимает, почему всё плохое вечно случается с ним и почему всё вновь валится на его и так достаточно настрадавшуюся голову. Иногда посещают мысли — а может, к психотерапевту нагрянуть? Но быстро отбрасывает их в дальний ящик. Возможно, но не сейчас. Тем более, доказательств реальности происходящего достаточно. Сознание заполняют лишь требующие немедленного ответа вопросы: в основном: «что делать, господи» и «почему именно я во всё это встрял». Но незаметно для себя просто оживает, расцветая на глазах, когда даже просто смотрит на старшего. Потому что он — именно тот, кого хочется круглосуточно обнимать, именно тот, кого невыносимо хочется взять за руку, взъерошить волосы и многое-многое другое… только кажется, что это нереально. И в этот раз чуть ли не молится на закон «всё, что кажется — только кажется». Потому что становится невыносимо больно осознавать, что когда-то вдруг Юнги не станет. Или то, что Юнги лишь галлюцинация. Только ответы-то правильные оказались. Те, что Мин диктовал. Из этого можно делать выводы. Ещё один аргумент в «копилку». И из-за этого становится ещё хуже. Осознание того, что, кроме Чима, его больше никто не видит, пулей пробивает голову, разворачиваясь и целясь прямо в сердце. Чимин очень боится, что однажды Юнги исчезнет.