Глубины подсознания

***

Глава 5. Трещина

***

Долина называлась Линь-Го. Азула запомнила это название, потому что оно звучало почти красиво — как имя девушки из старых сказок, которые рассказывала нянька до того, как отец уволил всех нянек. Линь-Го. Долина Тысячи Ручьёв. Плодородная низина в восточной части Царства Земли, где выращивали рис, разводили шёлкопрядов и, по донесениям разведки, пряталось сопротивление. Приказ пришёл на рассвете. Гонец — чёрный ястреб с имперским клеймом на цевке — опустился на подоконник её кабинета, тяжело дыша и роняя перья. Азула развернула цилиндр, пробежалась взглядом по строкам, написанным рукой отца, и перечитала дважды. Не потому, что не поняла. Потому, что поняла слишком хорошо. «Выжечь полностью. Ни домов, ни полей, ни жителей. Сопротивление должно быть устранено на корню. Исполнение — личное. Озай». Личное. Он хотел, чтобы она сделала это сама. Не генералы, не солдаты, не наёмники. Она. Своими руками. — Он проверяет тебя, — заметила Урса. Она стояла у окна, глядя на серое предрассветное небо, и её отражение в стекле казалось почти прозрачным. — Хочет убедиться, что ты не размякла. — Я не размякла. — Тогда почему ты сидишь с этим письмом уже четверть часа? Азула смяла пергамент в кулаке. Синее пламя вспыхнуло — рефлекторно, раньше, чем она успела осознать, — и приказ отца осыпался пеплом на мраморный пол. — Я просто думала о тактике, — сказала она. — Ты думала о том, что это — мирное население. Крестьяне. Дети. Такие же, какими вы с Зуко были когда-то, пока отец не решил, что вы — оружие. — Дети партизан — будущие партизаны. Отец прав. Угроза должна быть уничтожена на корню. — Ты веришь в это? — Я верю в приказы. Азула поднялась, одёрнула мантию и вызвала адъютанта. Её голос звучал ровно, как на строевом смотре: эскадрилья — через час, цель — Линь-Го, вооружение — зажигательное, полное. Адъютант побледнел, но кивнул. Все бледнели, когда она отдавала такие приказы. Это было нормально. Ненормально было то, что она сама не чувствовала ничего. Совсем. Они вылетели в серых сумерках. Восемь дирижаблей, гружённых бочками с зажигательной смесью. Азула стояла на носу флагмана, вцепившись в поручень, и смотрела, как внизу проплывают изумрудные квадраты рисовых полей. Где-то там, в этой зелени, жили люди, которые ещё не знали, что утро станет для них последним. — Помнишь, как мы собирали цветы лотоса? — спросила Урса. Она сидела прямо на поручне, свесив ноги в пустоту, и ветер не трогал её волос. — Ты и Зуко. Ты была такой счастливой, когда нашла трёхлепестковый. Сказала, что это к удаче. — Я была ребёнком. Глупым. — Ты была живой. Азула сжала поручень так, что побелели костяшки. Синее пламя заплясало на кончиках пальцев, прожигая деревянную обшивку. — Хватит, — процедила она. — Не сейчас. Не перед операцией. — А когда? Когда ты вернёшься во дворец и будешь смотреть в потолок? Когда будешь перечитывать его схему в сотый раз? Когда? — Я сказала — хватит! Последнее слово вырвалось вслух, громко, и рулевой вздрогнул. Азула поймала его взгляд — быстрый, испуганный, — и заставила себя выдохнуть. — Курс — прежний, — бросила она. — И не подслушивать. Рулевой кивнул и уставился прямо перед собой, мечтая, вероятно, оказаться где угодно, лишь бы подальше от безумной принцессы. Долина появилась из-за горного хребта через два часа — зелёная чаша, полная тумана и тишины. Ни дыма из труб, ни сторожевых вышек, ни солдат. Только поля, только крытые соломой крыши, только извилистые ленты ручьёв, блестящие в первых лучах солнца. — Красиво, — прошептала Урса. — Очень красиво. — Цель — в пределах видимости, — доложил офицер. — Прикажете начинать? Азула открыла рот, чтобы сказать «да», — и не смогла. Слово застряло где-то между горлом и языком, как кость, которую невозможно ни проглотить, ни выплюнуть. Она стояла, глядя на долину, и видела не партизан, не угрозу, не тактическую цель. Она видела... детей. Гипотетических, невидимых, но от этого не менее реальных. Детей, которые сейчас просыпаются в своих постелях и не знают, что небо вот-вот загорится. — Что с тобой? — Голос отца звучал в голове — не Урсы, а именно его, сухой, нетерпеливый. — Ты — моя дочь. Ты — огонь. Огонь не колеблется. — Принцесса? — Офицер переступил с ноги на ногу. — Жду приказа. — Начинайте, — сказала Азула. Голос прозвучал чужо — низкий, хриплый, как будто она кричала всю ночь и сорвала связки. Но офицер кивнул и подал сигнал. Первая бочка полетела вниз. За ней — вторая, третья, десятая. Они падали, вращаясь, как неуклюжие птицы, и там, где они касались земли, расцветали огненные цветы. Огромные, жадные, пожирающие всё — рис, дома, людей. Азула смотрела. Она заставила себя смотреть. Это была её обязанность — следить за исполнением приказа, оценивать эффективность поражения, докладывать отцу. Но чем дольше она смотрела, тем сильнее внутри разгоралось что-то, чему не было названия. Не жалость — она не умела жалеть. Не страх — она не боялась огня. Это было... отвращение. К себе. — Вот оно, — тихо сказала Урса. Она больше не сидела на поручне — она стояла рядом, и её глаза были полны слёз. — Вот что ты делаешь с миром, дочка. Вот что ты делаешь с собой. — Это приказ. — Это выбор. Ты могла отказаться. Могла смягчить. Могла хотя бы предупредить. Но ты просто... — Я не могла! Азула резко развернулась — и увидела, что смотрит в пустоту. Никого рядом не было. Только рулевой, который сжимался под её безумным взглядом, и дым, поднимающийся над долиной. Дым. Он был повсюду. Чёрный, жирный, маслянистый, он поднимался столбами и расползался в небе, заслоняя солнце. Запах достиг дирижаблей через несколько минут — сладковатый, тошнотворный запах горящей плоти, — и несколько солдат отвернулись, зажимая носы. Азула не отвернулась. Она вдыхала этот запах полной грудью, как будто наказывая себя за что-то. — Достаточно, — произнесла она наконец, когда дым стал слишком густым. — Возвращаемся. — Но приказ гласил... — Я сказала — достаточно! Офицер умолк. Дирижабли развернулись и поплыли обратно, навстречу серому небу, а долина Линь-Го осталась позади — чёрная, мёртвая, навсегда изменившаяся. Азула стояла на палубе, пока земля не скрылась из виду, и думала о Сокке. Это было странно, нелогично, неправильно. Почему сейчас? Почему среди огня и смерти её мысли устремились к мальчишке с бумерангом, который даже не подозревал о том, что произошло? Но она ничего не могла поделать. Перед глазами вставало его лицо — не то, что было в бункере, напряжённое, воинственное, а то, с пляжа. Смеющееся. Расслабленное. Живое. Он бы ужаснулся. Эта мысль ударила, как хлыст. Он бы посмотрел на неё — не на принцессу, не на мага, а на неё, Азулу, — и увидел бы чудовище. Не то чудовище, которым она притворялась перед придворными, чтобы внушать страх. Настоящее. То, которое сжигает детей заживо и чувствует только пустоту. — Я не чудовище, — прошептала она в дым. — А кто же ты? — спросила Урса. Она снова возникла рядом — на этот раз без слёз, без жалости, просто усталая женщина с лицом матери. — Ты — то, что ты делаешь. А ты только что уничтожила пятьсот человек. — Они были врагами. — Они были крестьянами. — Они прятали партизан! — Они хотели жить. Так же, как и ты. Азула зажмурилась и прижала ладони к вискам. Голоса. Их было слишком много: Урса, отец, собственные мысли, крики из долины — настоящие или воображаемые, она уже не различала. Всё смешивалось в голове в один невыносимый гул. И сквозь этот гул пробивался только один образ. Сокка. Его ухмылка. Его «мелкая». Его веснушки на левом плече. — Зачем ты думаешь о нём? — не унималась Урса. — Ты думаешь, он спасёт тебя? Ты думаешь, мальчишка с Юга сможет вытащить тебя из этой бездны? — Я не хочу, чтобы он меня спасал. — Тогда чего ты хочешь? Чего она хотела? Азула открыла глаза и уставилась на догорающие поля далеко внизу. Ответ пришёл не сразу — он поднимался откуда-то из глубины, тёмный, стыдный, нелогичный. Она хотела, чтобы он её увидел. Не принцессу, не чудовище, не оружие — просто её. И не отвернулся. Эта мысль была настолько нелепой, настолько противоречащей всему, чему её учили, что Азула тихо, хрипло рассмеялась. Рулевой шарахнулся. — Ты сходишь с ума, — констатировала Урса. — Знаешь? — Знаю, — ответила Азула. — Но, кажется, мне всё равно. Они вернулись во дворец глубокой ночью. Азула прошла в свои покои, сбросила пропахшую дымом мантию и встала перед зеркалом — тем самым, бронзовым, из бункера, которое она приказала перенести сюда. В зеркале отражалась девушка, которую она не узнавала. Те же черты, те же глаза, но что-то в них изменилось. Что-то... треснуло. — Ты устала, — сказала Урса из зазеркалья. — Я не устала. Я пустая. — Это одно и то же. Азула коснулась стекла кончиками пальцев. Оно было холодным. — Почему я думаю о нём? — прошептала она. — Почему не о битве, не об отце, не о троне? Почему какой-то жалкий воин без магии занимает мои мысли? — Потому что он — единственный, кто смотрел на тебя без страха и без лжи. Даже я так не смотрела. Азула отняла руку от зеркала и опустилась на колени. Не для молитвы — она не верила в духов, — просто потому, что ноги перестали держать. Она стояла на коленях перед собственным отражением и чувствовала, как внутри разгорается то, что она так долго подавляла. Одержимость. Да, теперь она могла назвать это своим именем. Она была одержима им — его голосом, его смехом, его нестандартным умом, его способностью быть живым в мире, который она превращала в пепел. Он был нужен ей не как враг, не как тактическая цель, не как пленник. Он был нужен ей как точка опоры. Единственная нить, связывающая с миром, где люди смеются и забывают носки, а не сжигают детей. — Я найду тебя, — сказала она, не глядя в зеркало. — И когда найду... я не знаю, что сделаю. Может быть, убью. Может быть, попрошу прощения. Но я найду тебя, Сокка. Ты — мой. Ты просто ещё не знаешь об этом. Зеркало молчало. Урса исчезла. В комнате было тихо, только ветер шевелил портьеры да где-то вдалеке гремел гром — обычный, не магический, просто дождь собирался над вулканом. Азула поднялась, подошла к столу и вытащила из потайного ящика его схему. Развернула. Разгладила. Рядом с надписью «Суюки. Устранить» пририсовала крошечную звёздочку — такую, какие рисовала в детстве на полях учебников. Почему звёздочку? Она не знала. Просто захотелось. За окном шёл дождь, смывая пепел с дворцовых крыш. Где-то далеко, за горами и морями, мальчишка с веснушками на плече спал и не знал, что стал центром чьей-то вселенной. А в долине Линь-Го догорали последние угли. И вместе с ними догорало что-то в душе Азулы — то, что уже никогда не восстановить. Трещина прошла от края до края. Осталось только дождаться, когда зеркало разобьётся окончательно.