Глубины подсознания

***

Глава 7. Искра безумия

***

Комета пришла. Азула почувствовала её за секунду до того, как небо раскололось ее хвостом. Не глазами — кожей. Каждая клетка тела вдруг загудела, как перетянутая струна, и огонь внутри, который последние недели тлел едва-едва, рванулся наружу с такой силой, что она едва не закричала. Красиво. Это было первое слово, которое пришло в голову. Не «страшно», не «наконец-то», не «отец». Красиво. Небо над столицей стало алым, потом оранжевым, потом ослепительно-золотым, и в этом золоте, где-то далеко на западе, сейчас умирали армии. Армии врагов, армии союзников — какая разница? Комета не различала своих и чужих. Она просто горела. Азула стояла на верхней площадке дворца — той самой, где отец когда-то объявил себя Королём Фениксом, — и смотрела, как мир заливается огнём. Пламя плясало на кончиках её пальцев, синее в алом мареве, как сапфир на бархате. Оно не дрожало. Впервые за много недель пламя было абсолютно спокойным. — Ты готова? — спросила Урса. Она стояла рядом — в белом, что было странно, потому что Азула не помнила мать в белом. Всегда только в алом или темно-синем, под цвет фамильных драконов. — Я готова, — ответила Азула. — Они идут. — Откуда ты знаешь? — Я чувствую. Это не было ложью. Она действительно чувствовала их приближение — как чувствуют перемену погоды старые раны. Аватар был где-то там, в огненном небе, и его сила пульсировала, как второе сердце мира. А с ним шли остальные. И он. Сокка. Его имя больше не причиняло боль. За последние дни — или недели? время сломалось — она повторяла его так часто, что оно превратилось в мантру, в молитву, в единственное слово, которое имело смысл. Сокка. Сокка. Сокка. — Ты всё ещё думаешь, что он спасёт тебя? — спросила Урса. — Я думаю, что он увидит меня. — И что он увидит? Азула улыбнулась — медленно, хищно, почти прежней улыбкой, от которой дрожали придворные. — Правду. Она не стала дожидаться ответа. Развернулась и пошла вниз, туда, где её ждали пустой тронный зал и последняя битва.

***

Зуко пришёл первым. Конечно, первым — он всегда был предсказуем. Азула ждала его в центре тронного зала, выпрямив спину и сложив руки за спиной в тот самый замок, который так бесил брата в детстве. Синее пламя струилось по её ладоням, стекало на пол, растекалось лужицами у ног. Она была спокойна. Совершенно, абсолютно, смертельно спокойна. — Зузу, — произнесла она, когда он вошёл. — Ты опоздал. Он изменился. Она отметила это машинально, как отмечала всё: плечи стали шире, шрам на лице побледнел, в глазах больше не было того затравленного огонька, который она так любила дразнить. Он выглядел... целым. И это бесило. — Азула, — ответил он, и в его голосе не было страха. Только усталость и что-то похожее на сожаление. — Всё кончено. Отец проиграл. Комета уходит. Остановись. — Отец проиграл? — Она наклонила голову вправо, как птица, заметившая добычу. — Отец — Король Феникс. Феникс не умирает. — Феникс — это просто название. Он — человек. И он проиграл. — Ты всегда был глупцом, Зузу. Всегда верил в сказки. В добро, в справедливость, в то, что мама тебя любила больше. Зуко вздрогнул. Чуть-чуть, почти незаметно, но она заметила. Азула всегда замечала. — Мама любила нас обоих, — сказал он. — Мама была слабой. Как и ты. Она атаковала первой — не потому, что хотела убить быстро, а потому что разговор начал её утомлять. Синее пламя хлестнуло по залу, и Зуко ответил оранжевым, и две стихии схлестнулись в центре зала, взметнув столб огня до самого потолка. Танец начался. Они кружили по залу, и их пламя рисовало в воздухе огненные кружева. Азула двигалась быстрее — она всегда была быстрее, — и её атаки были точнее, вывереннее, смертоноснее. Но Зуко держался. Он перенял что-то от Айро, старые добрые стойки, укоренённые в земле, и он больше не поддавался на провокации. Это раздражало. — Ты тренировался, — заметила она, уходя от его огненного хлыста. — У меня был хороший учитель. — Дядюшка-толстяк? Он всегда был слабаком. — Он сильнее тебя. И меня. И отца. — И где он сейчас? Ах да, — она рассмеялась, — прячется где-то, пока его племянник подыхает здесь. Она выпустила молнию — не в Зуко, в пол перед ним, заставляя его отпрыгнуть. Камень взорвался, осколки брызнули во все стороны, и в этот момент она почувствовала это — чужое присутствие. Свежее, мокрое, пахнущее снегом и водорослями. Маг воды. Девчонка. Катара выскочила из бокового коридора, поднимая руки в стойку магии воды, и водяной хлыст рассёк воздух там, где секунду назад стояла Азула. Она ушла вправо, перекатилась через плечо и вскочила, мгновенно оценивая новую диспозицию. Двое. Двое против одного. — Честно? — Она стряхнула пыль с рукава. — Я ожидала большего. — Сдавайся, Азула, — сказала Катара. Голос у неё был твёрдый, но в глазах Азула видела то, что хотела: страх. — Мы не хотим причинять тебе вред. — Не хотите причинять вред? — Азула расхохоталась. — Вы пришли в мой дом, в день моей коронации, и говорите, что не хотите причинять вред? Какая трогательная глупость. — Это не твой дом, — возразил Зуко. — Это дом всего народа Огня. И ты не будешь им править. — О, я буду. Я буду править всем — пеплом, руинами, костями. Потому что это единственное, что останется, когда я закончу. Она атаковала снова — на этот раз обоих одновременно, разведя руки в стороны и выпустив два потока синего пламени. Зуко и Катара разбежались в противоположные стороны, и бой превратился в хаос. Вода шипела, встречаясь с огнём, пар заволакивал зал, каменные плиты крошились под ногами. Азула была везде и нигде — она двигалась так быстро, что её силуэт размазывался в воздухе, и каждый удар был смертельным. Но что-то было не так. Где-то в середине боя, когда она загнала Катару в угол и уже готовилась нанести последний удар, её рука дрогнула. Совсем чуть-чуть — задержка в долю секунды, — но этого хватило, чтобы водный маг ускользнула. И не просто ускользнула — контратаковала, хлестнув ледяной водой по рёбрам. Азула отшатнулась. Не от боли — от неожиданности. — Ты устала, — заметила Урса. Она стояла в углу, прямо в облаке пара, и была абсолютно сухой. — Ты не спала сколько? Четыре дня? Пять? — Не сейчас, — прошипела Азула. — А когда? Когда он придёт? — Кто — он? — спросила Катара, на мгновение замерев. Азула поняла, что сказала это вслух. — Не твоё дело, — процедила она и снова бросилась в атаку. Но ритм сбился. С этого момента бой пошёл не так — не по её плану, не по её сценарию. Она всё ещё превосходила их в скорости, всё ещё была сильнее, но мысли начали путаться. Голос Урсы звучал громче, перебивая другие голоса — отца, Зуко, собственные крики, доносящиеся из прошлого. Пар в зале становился гуще, и в его клубах ей начали мерещиться лица. Мать. Отец. Айро. И он. Сокка стоял в дальнем конце зала — она видела его краем глаза, силуэт, слишком реальный, чтобы быть галлюцинацией. Он не сражался, не кричал, просто стоял и смотрел. И его взгляд был... каким? Разочарованным? Печальным? Она не могла разобрать, потому что каждый раз, когда она оборачивалась, на его месте была только пустая стена. — Ты видишь его? — спросила Урса. — Конечно, видишь. Ты всегда его видишь. Он — твоя совесть, дорогая. Единственная, которая у тебя осталась. — У меня нет совести. — Знаю. Поэтому ты её придумала. Азула закричала — не от боли, от ярости, — и выпустила молнию. Но что-то пошло не так. Молния сорвалась с пальцев раньше, чем она успела направить её, и ударила не в Зуко, не в Катару — в потолок, обрушив каменную балку. Та рухнула между сражающимися, на мгновение разделив их. На мгновение. Всего на мгновение. Но этого хватило. Потому что в это мгновение она увидела воду. Много воды — Катара собрала всю, что была в зале, из мехов, из разбитых труб, из пара, оседающего на стенах. Вода поднималась стеной, закручивалась в спираль и наступала, наступала, наступала. Азула попыталась уйти — но ноги не слушались. Попыталась выжечь воду огнём — но пламя мерцало, гасло, не подчинялось. Она смотрела, как водяная стена приближается, и видела в ней не отражение, не смерть, не конец. Она видела его. Сокка стоял в воде, как в зеркале, и смотрел на неё. Не с ненавистью, не с торжеством — с тем же выражением, что и на пляже. Спокойное, почти ленивое любопытство. И он сказал — она готова была поклясться, что услышала его голос, — одно только слово: «Сдавайся». И она сдалась. Вода сомкнулась вокруг неё, холодная, чужая, и Азула почувствовала, как Катара — да, точно Катара, не Сокка, Сокки здесь не было, — заковывает её в лёд. Руки примёрзли к телу. Ноги приросли к полу. Дыхание перехватило, и перед глазами поплыли синие круги — цвета её пламени, цвета его глаз, цвета бесконечного холода, который наконец-то погасил огонь. Последнее, что она увидела перед тем, как мир погас, — собственное отражение в ледяной корке. И за ним — его силуэт, удаляющийся, тающий в темноте. — Ты предал меня, — прошептала она. — Ты предал меня, варвар. Ответа не было. Только холод. Только тишина. Только голос Урсы, мягкий, как шёпот прибоя: — Вот и всё, дорогая. Вот и всё.

***

Она очнулась от холода. Нет, не так. Она не очнулась — она висела где-то между сном и явью, между льдом и огнём, между безумием и чем-то ещё более страшным. Осознанием. Где-то рядом звучали голоса — много голосов, — но она не могла разобрать слов. Только интонации: тревога, облегчение, гнев, радость. — ...жива? — ...связана. Не вырвется. — ...что с ней делать? — ...в лечебницу. Только там. Лечебница. Это слово пробилось сквозь пелену, и Азула попыталась рассмеяться, но из горла вырвался только хрип. Хозяин Огня. Королева Феникс. Наследница империи. И её везут в психушку. Ирония была бы смешной, если бы не была такой жалкой. Она попыталась пошевелиться — не смогла. Цепи. Много цепей. Руки, ноги, даже пальцы — всё было обездвижено. И рот — во рту была какая-то тряпка, чтобы не могла дышать огнём. Кто-то хорошо подготовился. — Не дёргайся, принцесса, — раздался голос. Грубый, мужской, незнакомый. — Тебе же хуже будет. Она не ответила. Даже если бы могла — что говорить? Что она всё равно выберется? Что найдёт его? Что отомстит? Слова потеряли смысл где-то там, в ледяном плену, когда она увидела его лицо в воде и поняла, что проиграла не битву — себя. Повозка тронулась. Колёса застучали по брусчатке, и Азула закрыла глаза, пытаясь отключиться, провалиться в темноту, где нет ни льда, ни огня, ни голосов. Но темнота не приходила. Вместо неё перед закрытыми веками вспыхивали картины: бункер, пляж, долина в огне, его ухмылка. И голос — его голос — повторял, снова и снова, как заезженная пластинка: «Ты не такая скучная, как я думал». «Ты не такая скучная». «Не скучная». «Не...» Азула открыла глаза и уставилась в деревянный потолок повозки. Где-то там, за досками, уходила комета, унося с собой эпоху. Где-то там Аватар праздновал победу. Где-то там Зуко примерял корону, которую она так и не надела. А где-то там — она знала это так же твёрдо, как знала, что огонь горяч, — Сокка смеялся со своими друзьями и даже не думал о ней. Это было невыносимо. И это было единственное, что ещё держало её в сознании. — Я найду тебя, — прошептала она в кляп. — Ты показал мне, что идеальная игра — это скучно. Ты показал мне... ты... Она замолчала. Потому что следующие слова, которые вертелись на языке, были не теми, которые можно произносить даже шёпотом. Даже в пустоту. Даже в безумии. Повозка катилась в темноту. Где-то впереди ждала лечебница — белые стены, решётки, смирительные рубашки, лекарства, которые делают из человека овощ. Но Азула уже знала: ничто из этого не удержит её. Потому что у неё была цель. Единственная нить, связывающая с миром, где люди смеются и забывают носки. Сокка. Она повторяла его имя всю дорогу — мысленно, не вслух, — как молитву, как заклинание, как обещание. И когда повозка остановилась у ворот лечебницы, она улыбнулась. Не прежней улыбкой — холодной, острой, как бритва. Другой. Той, которую она сама ещё не понимала. — Варвар, — прошептала она в темноту. — Ты даже не представляешь, во что ввязался. Решётка лязгнула. Дверь открылась. Белые халаты приблизились, и Азула позволила им поднять себя, повести, уложить на жёсткую койку. Она не сопротивлялась. Она ждала. Потому что демоны не умирают. Их сажают на цепь. Но даже самая крепкая цепь когда-нибудь ржавеет. А у неё впереди была целая вечность. И где-то там, в конце этой вечности, её ждал мальчишка с бумерангом и созвездием веснушек на левом плече. Её мальчишка. Её варвар. Её спасение — или её последняя жертва. Она ещё не решила. Но она решит. Обязательно решит. Когда придёт время.