Глубины подсознания

***

Глава 8. Чернильная тишина

***

Белый цвет. Везде. Стены, потолок, простыни, халаты людей, которые приходили и уходили, не говоря ни слова. Даже свет был белый — жидкий, разбавленный, процеженный сквозь мутное стекло, забранное решёткой. Азула лежала на койке, пристёгнутая за запястья и лодыжки, и считала трещины на потолке. Трещин было семнадцать. Она пересчитала их трижды. Потом ещё раз. Потом ещё, потому что если не считать трещины, приходилось думать. А думать было больно. — Ты всё ещё здесь, — произнесла Урса. Она сидела на краю койки, и матрас под ней не проминался. В руках она держала чашку — ту самую, с синими драконами, из которой пила чай в детстве Азулы, — и грела ладони о фарфор. Пар поднимался к потолку и таял, не долетая до трещин. — Где ещё мне быть? — ответила Азула. Губы еле двигались — в них не было силы, да и смысла не было. В лечебнице никто не слушал её ответов. Санитары смотрели сквозь неё, врачи записывали что-то в блокноты, лекарства делали язык ватным, а мысли — медленными, как патока. — Ты могла бы умереть, — заметила Урса. — Некоторые умирают в таких местах. Перестают есть. Перестают дышать. Перестают быть. — Я не «некоторые». — Знаю, дорогая. Поэтому ты и здесь. Азула дёрнула цепь — просто так, проверить. Звено лязгнуло о железную скобу, вбитую в стену, и звук получился тусклым, невыразительным. Её цепи были коротки — ровно настолько, чтобы дотянуться до миски с жидкой кашей, но не до собственного горла. Кто-то хорошо продумал конструкцию. Может быть, Зуко. Может быть, та маг воды. Может быть... Он. Сокка. Имя всплыло из глубины, как пузырёк со дна пруда, и Азула замерла. Она запрещала себе думать о нём с того момента, как за ней закрылись ворота лечебницы. Запрещала — и всё равно думала. Каждый день, каждый час, каждую минуту между трещинами на потолке. Его лицо всплывало перед глазами без спроса — не такое, как в бункере, напряжённое и воинственное, а такое, как на пляже. Расслабленное. Смеющееся. Живое. — Он — единственное, что у тебя осталось, — сказала Урса, отпивая чай. — Единственный цвет в этой комнате. — Он — враг. — Враг, который назвал тебя забавной. — Враг, который уничтожил мой трон. — Трон — это просто стул, дорогая. Ты никогда не понимала разницы. Азула повернула голову — насколько позволяли путы — и посмотрела на мать. Урса выглядела иначе, чем раньше. Мягче. Усталее. Морщинки вокруг глаз стали глубже, и синий плащ выцвел до серого. — Почему ты всё ещё здесь? — спросила Азула. — Я проиграла. Я в цепях. Я никто. Разве не этого ты хотела? — Я никогда не хотела, чтобы ты была в цепях, — тихо ответила Урса. — Я хотела, чтобы ты была свободна. Но ты выбрала другое. — Я выбрала огонь. — Огонь выбрал тебя. А ты — ты выбрала его. Она кивнула в угол комнаты, где, прислонённый к стене, стоял он. Не галлюцинация — что-то другое. Образ. Отпечаток. Сокка — без оружия, без брони, просто в тунике и с дурацкой ухмылкой, — смотрел на неё и молчал. Азула зажмурилась. Досчитала до пяти. Открыла глаза. Он всё ещё был там. — Ты ненастоящий, — сказала она ему. — Как и всё здесь, — ответил он её собственным голосом, но с его интонациями — ленивыми, насмешливыми, тёплыми. — Но тебе же всё равно, правда, принцесса? — Не называй меня так. — Почему? Тебе идёт. — Я не принцесса. Я Хозяйка Огня. — Хозяйка Огня, которая не может зажечь свечку. — Он кивнул на её руки, скованные цепями. — Сочувствую. — Твоё сочувствие мне не нужно. — А что нужно? Она открыла рот — и закрыла. Потому что ответ, который рвался наружу, был неправильным. Недопустимым. Невозможным. «Ты». Она хотела, чтобы он был здесь. Не как образ, не как галлюцинация — настоящий. Чтобы сидел на краю койки, продавливая матрас своим живым весом, и говорил глупости, и забывал носки, и называл её мелкой. — Ты попала, принцесса, — сказал он и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Ты совсем попала. — Замолчи. — Как скажешь. Он не замолчал — просто перестал говорить. Но остался в углу. Сидел, скрестив ноги, и строгал что-то из дерева, и насвистывал мелодию без названия. И это было хуже любых слов. Азула отвернулась к стене. Белая краска, облупившаяся у плинтуса. Паутина в углу. Трещина номер двенадцать. — Ты хочешь знать, что с ним на самом деле? — спросила Урса. Она перестала пить чай и теперь просто держала чашку на коленях. — Он жив. Здоров. Счастлив. Он думает, что война закончилась. Что все демоны повержены. Что принцесса в лечебнице — просто ещё одна победа, которую можно записать в актив. — Откуда ты знаешь? — Я — это ты, дорогая. Ты знаешь. Ты всегда знала. Азула закрыла глаза. Перед внутренним взором встала картинка — такая яркая, что заболело в груди. Сокка где-то там, на свободе, празднует победу с друзьями. Смеётся. Обнимает эту девчонку с Киоши — Суюки, — целует её, гладит по волосам. И ни разу, ни на секунду не думает о девушке в белой палате, которая не может зажечь даже спичку. — Я ненавижу его, — сказала Азула. — Нет, — мягко возразила Урса. — Ты ненавидишь то, что он с ней. Не его. — Это одно и то же. — Это разные вещи. Ты всегда их путала. — Замолчи. — Не замолчу. Ты — моя дочь. Ты можешь сжигать долины, можешь свергать правителей, можешь разговаривать с пустотой — но я не замолчу. Потому что, пока я говорю, ты хотя бы слушаешь кого-то, кто не хочет тебя использовать. Азула резко выдохнула и дёрнула цепь с такой силой, что скоба заскрежетала в стене. Что-то хрустнуло — не в стене, в запястье, — и острая боль прошила руку до локтя. Хорошо. Боль была настоящей. — Я выйду отсюда, — сказала она, глядя в потолок. — Я выйду, и найду его, и... — И что? — спросила Урса. — Убьёшь? Похитишь? Попросишь прощения? Азула не ответила. Потому что она не знала. Все три варианта были правдой — и все три были ложью. Она хотела его смерти. Она хотела его плена. Она хотела, чтобы он посмотрел на неё — без страха, без отвращения, — и сказал что-нибудь глупое. — Я хочу, чтобы он меня увидел, — наконец сказала она. — Такую, какая я есть. — А какая ты есть? — Я не знаю. Это было самое честное, что она сказала за много лет. И от этой честности стало легче — на короткое, почти неуловимое мгновение, — а потом снова навалилась тяжесть, потому что честность ничего не меняла. Она всё ещё лежала в цепях, в белой палате, в лечебнице для безумных магов, и её единственным собеседником была покойная мать. Дни потекли, как вода сквозь пальцы. Она не различала их — утро и вечер сливались в одну сплошную белую полосу. Санитары меняли утку, врачи задавали вопросы, на которые она не отвечала, лекарства текли в вены и делали мысли вязкими. Но даже сквозь эту вязкость, сквозь этот белый шум, она продолжала думать. О нём. Только о нём. Она составляла планы — сотни планов, один безумнее другого. Как сбежать. Как найти его. Как заставить его посмотреть на неё. Как сделать так, чтобы он никогда больше не смотрел на ту девчонку с Киоши. Как... — Ты тратишь себя на него, — заметила Урса однажды. — А он даже не знает. — Узнает. — Что, если он не захочет тебя видеть? — Это не имеет значения. — А что имеет? Азула повернулась к углу, где по-прежнему сидел её призрачный Сокка. Он закончил строгать фигурку и теперь держал её в руках — крошечную, деревянную, похожую на птицу. Или на самолётик. Или на бумеранг. — Имеет значение то, что он — мой, — сказала она. — Даже если он об этом не знает. Даже если он никогда не узнает. Он — точка опоры. Единственная. И пока я держусь за него, я существую. — Это безумие. — Я знаю. Но это моё безумие. И я его никому не отдам. Урса вздохнула и отставила чашку. Фарфор звякнул по невидимому блюдцу — звук, который Азула помнила с детства, — и мать поднялась, оправляя плащ. — Ты сильнее, чем я думала, — сказала она. — И слабее, чем ты думаешь. Это опасное сочетание. — Я справлюсь. — Знаю. Потому и боюсь. Она ушла — не исчезла, а именно ушла, повернулась и шагнула в стену, как будто та была дверью. Азула осталась одна — если не считать призрака в углу, — и долго смотрела на то место, где только что сидела мать. Потом перевела взгляд на решётку. Окно было маленькое, забранное толстыми прутьями, и за ним — ничего. Серое небо, серый свет, серая бесконечность. Но Азула смотрела не на небо. Она смотрела на решётку и думала о том, что даже самая крепкая сталь когда-нибудь ржавеет. — Я найду тебя, — сказала она. Не матери. Не галлюцинации. Ему — тому, кто сейчас был где-то далеко, смеялся с друзьями и не думал о ней. — Ты показал мне, что идеальная игра — это скучно. Ты показал мне, что можно жить без страха. Ты показал мне... Она замолчала. Слова застряли где-то между сердцем и горлом, не желая выходить наружу. Но внутри они прозвучали ясно, как удар гонга: «Ты показал мне, что я ещё жива. И теперь ты от меня не избавишься». Призрак в углу улыбнулся. Насмешливо, тепло, почти нежно. — Я не избавляюсь от того, что мне нравится, — сказал он её собственным голосом. — А ты мне нравишься, принцесса. Даже если это неправильно. — Это неправильно, — согласилась она. — Но тебе всё равно. — Но мне всё равно. Она закрыла глаза и позволила себе — впервые за много дней — не считать трещины, не думать о побеге, не строить планы мести. Просто лежать и чувствовать. В груди, там, где когда-то бушевал огонь, теперь тлел маленький синий уголёк. И он грел. Не жёг. Грел. — Я выйду отсюда, — прошептала она в темноту под веками. — И когда выйду, ты узнаешь, что такое настоящая одержимость, варвар. Ты узнаешь. Обещаю. Тишина была ей ответом. Но это была не та тишина, что давила раньше, — пустая и мёртвая. В этой тишине что-то билось. Слабое, далёкое, но живое. Как сердце. Как шаги в пустом коридоре. Как обещание.

***

Конец первой книги.

***