Глубины подсознания

***

КНИГА 2. ЧИСТИЛИЩЕ

Глава 9. Пепел и лёд

***

Дверь открылась на семнадцатый день весны. Азула знала это точно — она считала дни с той самой минуты, как за ней захлопнулись ворота лечебницы. Сначала по сменам санитаров, потом по движению солнца за решёткой, потом просто по биению сердца. Семнадцатое утро весны. Птицы кричали за окном, как сумасшедшие, и свет был уже не белый — золотой, настойчивый, требовательный. Она сидела на койке, выпрямив спину, сложив руки на коленях. За ночь до этого она разорвала зубами рукав смирительной рубашки и высвободила запястья, но санитарам об этом знать было не обязательно. Она ждала. И дождалась. Их было трое. Она узнала их сразу — по выправке, по беглому огню в зрачках, по тому, как они двигались: ветераны, а не охранники. Огненные националисты, или то, что от них осталось после падения Озая. Они пришли не спасать её — использовать. Но это её устраивало. — Принцесса Азула, — произнёс старший, припадая на колено. — Мы здесь, чтобы вернуть вам свободу. — Я знаю, — ответила она. — Вы опоздали на две минуты. Она встала — неторопливо, плавно, как пламя поднимается от спички, — и позволила остаткам рубашки упасть к ногам. Огонь вспыхнул на кончиках пальцев сам собой, без усилия, без дрожи. Синий, ровный, безупречный. Старший вздрогнул. Двое за его спиной переглянулись. — Я хочу есть, — сказала Азула. — И нормальную одежду. И чтобы никто не называл меня «принцессой». — Но... как же... — Я не принцесса. Я не Хозяйка Огня. Я просто Азула. Пока что. Она обошла их и вышла в коридор. За дверью лежали два тела — санитары, которых вырубили по пути. Она перешагнула через них, не опуская глаз, и направилась к выходу. Никто не посмел её остановить.

***

Свобода пахла не так, как она помнила. В детстве свобода пахла жасмином из сада, озоном после тренировок с молнией, кедровым дымом отцовского кабинета. Потом — гарью, кровью, озоном иного рода. Теперь... теперь свобода пахла пылью просёлочной дороги, мокрой шерстью мускусного быка, на котором её везли, и чем-то ещё — острым, свежим, почти невыносимым. Будущим. Азула сидела в повозке, закутанная в чужой плащ с капюшоном, и смотрела, как проплывают мимо рисовые поля. Не те, что она сожгла. Другие. Зелёные, живые, полные крестьян, которые не разбегались при виде одинокой повозки. Они не знали, кто едет мимо. И это было... приятно. — Куда теперь, госпожа? — спросил старший из националистов. Он ехал рядом, на лошади, и старался не смотреть ей в глаза. — Мне нужно на Юг. — На Юг? — Он нахмурился. — Но наши базы — в восточных горах. Там ещё есть верные люди, мы можем... — Мне. Нужно. На Юг. Она не стала объяснять. Она вообще перестала объяснять свои решения — это было роскошью, которую она больше не могла себе позволить. Люди выполняли приказы или умирали. Третьего не дано. Старший, помедлив, кивнул. — Будет сделано. Но путь долгий. Придётся пересечь пролив, а там — Царство Земли, и... — Я знаю географию. Я знаю логистику. Я знаю, сколько времени займёт путь. — Она повернулась к нему, и капюшон чуть сполз, открывая скулу. — Ты думаешь, я не просчитала это ещё до того, как ты вошёл в мою палату? Он побледнел. Азула отвернулась. — Едем, — сказала она. — И не называй меня «госпожа». У меня есть имя. — Как прикажете вас называть? Она задумалась — всего на секунду, — и ответ пришёл сам. — Никак, — сказала она. — Пока что — никак.

***

Они ехали три недели. Три недели пыли, ночёвок в придорожных трактирах, фальшивых документов и бесконечных разговоров за спиной, которые она слышала, но не прерывала. Националисты мечтали о возрождении империи, о реванше, о том, что она возглавит армию и вернёт трон. Они не понимали, что ей плевать. Она думала о нём. Каждую ночь, лёжа на жёстких трактирных койках, она закрывала глаза и видела его лицо. Не такое, как на пляже, — расслабленное и счастливое, — а такое, как в бункере. Напряжённое, азартное, живое. Она прокручивала в голове каждую секунду их встречи, как шахматную партию, которую можно переиграть. — Ты делаешь это опять, — заметила Урса однажды ночью. Она сидела на подоконнике трактира, свесив ноги в пустоту, и её силуэт просвечивал на фоне луны. — Что именно? — Репетируешь. Разговоры, которые никогда не случатся. Ты придумываешь ему реплики — и свои ответы. — Я готовлюсь. — К чему? К разговору с врагом? — К разговору с ним. Это разные вещи. Урса вздохнула и замолчала. Азула повернулась на бок и продолжила репетировать. — «Привет, варвар. Удивлён?» — Нет, глупо. — «Помнишь меня?» — Конечно, помнит, я пыталась его убить. — «Ты мне нужен». — Нет. Слишком честно. — Попробуй «Я просто проходила мимо», — предложила Урса. — Я серьёзно. — Я тоже. Он оценит иронию. Азула фыркнула — почти как в детстве, когда мать предлагала что-то нелепое, — и зарылась лицом в подушку. За стеной храпели националисты. В окно дул холодный ветер — они продвигались на юг, и ночи становились всё длиннее. Где-то там, в конце этого пути, её ждал мальчишка с бумерангом. И она до сих пор не знала, что скажет ему при встрече. Но одно она знала точно. Она не хотела его убивать. Эта мысль, пришедшая так ясно и просто, напугала её сильнее, чем все галлюцинации вместе взятые.

***

Южный полюс встретил её тишиной. Не той тишиной, что была в лечебнице — давящей, мёртвой, — а другой. Живой. Тишина, полная звуков: скрип снега под сапогами, шелест ледяного ветра, далёкий лай собачьей упряжки. И холод. Такой холод, какого Азула не знала никогда. Она стояла на краю поселения — десятка три домов, сбитых из тёмного дерева и шкур, — и куталась в меховой плащ, который националисты раздобыли где-то в последнем порту. Пальцы ныли, губы трескались, и даже синее пламя, которое она призывала, чтобы согреться, горело как-то вяло, неуверенно. — Ты уверена, что хочешь идти туда? — спросила Урса. Она стояла рядом, босиком на снегу, и ей, кажется, не было холодно. — Это его мир. Не твой. — Я знаю. — Они увидят тебя. Узнают. — Я знаю. — И что ты будешь делать? Азула помолчала, глядя, как над домами поднимаются дымки. Пахло рыбой, дымом, мокрой шерстью. И ещё чем-то — неуловимым, чужим, пугающим. Жизнью. — Я буду наблюдать, — сказала она наконец. — Сначала — наблюдать. Она натянула капюшон глубже, спрятала руки в рукава и шагнула вперёд. Никто не обратил на неё внимания. В поселении Южного племени было шумно и суетно — дети носились между домами, женщины развешивали рыбу на просушку, мужчины таскали брёвна к недостроенному зданию в центре. Азула шла сквозь эту суету, как призрак, и никто не оборачивался. Она была чужой — но чужие здесь, кажется, были не в диковинку. А потом она увидела его. Сокка стоял на строительных лесах — без рубашки, несмотря на холод, в одних меховых штанах и с дурацкой повязкой на лбу. Его кожа блестела от пота, мышцы перекатывались под загаром, и он кричал что-то рабочим внизу, размахивая чертежом. — Балку левее! Левее, говорю! Нет, это лево, а это право! Ты что, лево от права не отличаешь? — Сокка, ты опять перепутал чертёж, — отозвался кто-то снизу. — Ничего я не перепутал! Это новаторская архитектура! — Это сарай, Сокка. Просто сарай. — Сарай будущего! Азула стояла в двадцати шагах, скрытая тенью соседнего дома, и смотрела. Смотрела, как он смеётся, запрокидывая голову. Как хлопает себя по бёдрам. Как ветер треплет его волосы, которые он так и не подстриг после войны. Он был... меньше, чем она запомнила. Не ростом — ростом он был всё тот же, — а как-то иначе. В её воспоминаниях он вырос до масштабов демона, стал символом, точкой опоры, центром вселенной. А здесь, на этих дурацких лесах, он был просто парнем. Просто мальчишкой. Просто Соккой. — Разочарована? — спросила Урса, возникая рядом. — Нет, — ответила Азула, и это была правда. — Он настоящий. — А ты думала, он — миф? — Я думала... — Она замялась. — Я не знаю, что я думала. Сокка тем временем спустился с лесов и направился к бочке с водой — умыться. Проходя мимо, он вдруг замедлил шаг и обернулся. Его взгляд скользнул по толпе и замер — на ней. Азула затаила дыхание. Он смотрел на неё. Прямо на неё. И в его глазах не было узнавания — только смутное любопытство, какое бывает при виде незнакомого лица в знакомом месте. — Эй, — окликнул он. — Ты новенькая? Азула молчала. Язык прилип к нёбу, а сердце колотилось где-то в горле — нелепо, по-детски, как будто она была не бывшей Хозяйкой Огня, а девчонкой на первом балу. — Я спросил, ты новенькая? — повторил он, подходя ближе. — Мы всегда рады гостям, но обычно они не прячутся в тени. Это для шпионов, а шпионы здесь не приживаются — холодно. Он улыбнулся — тепло, открыто, без тени подозрения, — и Азула поняла, что он действительно её не узнал. Без короны. Без макияжа. Без молний. В мешковатом плаще, с обветренными губами и синяками под глазами. Она была просто незнакомкой. — Да, — сказала она, и голос прозвучал хрипло, чужо. — Новенькая. — Ну, добро пожаловать в Ледяную Дыру! — Он развёл руками, как будто приглашая её на пир. — У нас тут, конечно, не столица, но зато какая тушёнка! Кстати, меня зовут... — Сокка, — вырвалось у неё. Он замер. Брови поползли вверх. — Мы знакомы? Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. — Мне сказали, — быстро выкрутилась она. — В порту. Что здесь всем заправляет... Сокка. — А, ну да. — Он почесал затылок, явно польщённый. — Репутация бежит впереди. И как, хорошее говорят? — Что ты саркастичен. — Это ещё мягко сказано. Он рассмеялся — громко, открыто, совсем как на пляже, — и Азула почувствовала, как внутри разливается тепло. Не огонь. Просто тепло. Человеческое. — Ладно, таинственная незнакомка, — сказал он, отсмеявшись. — Раз уж ты здесь, может, поможешь с сараем? А то мои чертежи никто не понимает. Говорят, у меня почерк как у пьяного тигрового угря. — Я понимаю чертежи, — сказала Азула. — Правда? — Правда. Он посмотрел на неё — теперь уже внимательнее, дольше, — и что-то в его глазах мелькнуло. Искра. Не узнавания — чего-то другого. Интереса. — А ты странная, — сказал он. — Я знаю. — Это комплимент. Я люблю странных. Он протянул ей руку — ту самую, с мозолями, — и Азула, помедлив долю секунды, пожала её. Ладонь была тёплой. — Добро пожаловать в Южное племя, Странная Незнакомка, — сказал Сокка. — Держись рядом, не пожалеешь. И он повёл её к сараю, продолжая болтать на ходу, а она шла следом, не веря себе, не веря миру, не веря тому, что первая встреча — та, которую она репетировала сотни ночей, — прошла вот так. Глупо. Неловко. Тепло. — Ты улыбаешься, — заметила Урса. Она стояла в стороне, у ледяной глыбы, и её голос был почти не слышен за ветром. Азула коснулась своих губ — и правда. Уголки ползли вверх. Она не улыбалась так с детства. — Я просто рада, что он не узнал меня, — сказала она, но ответом был только ветер. Урса уже исчезла. А впереди ждал сарай будущего — кривой, нелепый, прекрасный в своей нелепости, — и мальчишка с бумерангом, который говорил без умолку и ничего о ней не знал. Пока.