Глубины подсознания

***

Глава 10. Чужой берег

***

К утру третьего дня Азула поняла, что совершила ошибку. Не в том, что пришла сюда — это было единственно верное решение из всех, что она приняла за последние месяцы. Ошибка была в другом: она не подготовилась. Она, гениальный тактик, стратег, способный просчитать оборону столицы на восемь ходов вперёд, — она явилась в Южное племя Воды с пустыми руками. Без денег. Без припасов. Без плана на случай, если её не узнают. А её не узнали. И теперь она сидела на перевёрнутой бочке у задней стены пекарни, грела озябшие пальцы о собственное дыхание и пыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя настолько... жалкой. — Ты могла бы попросить помощи, — заметила Урса. Она сидела прямо на снегу, скрестив ноги, и вязала что-то из призрачной шерсти несуществующими спицами. — В порту говорили, здесь хорошо относятся к путникам. — Я не путник. Я беглянка. — Одно другому не мешает. — Я не прошу. Я беру. — И как, получается? Азула промолчала. Не получалось. В первую ночь она попыталась стащить рыбу с просушки — и её едва не покусала сторожевая собака, помесь волка и медведя, которая смотрела на неё так, будто знала, кто она такая. Во вторую ночь она нашла незапертый склад со шкурами, но оттуда её выгнал старик с копьём, который, кажется, просто хотел поговорить о погоде, но напугал её до полусмерти. На третью ночь она просто легла спать голодной, завернувшись в меховой плащ, и слушала, как ветер поёт заунывные песни о том, что Хозяйке Огня не место среди льдов. Теперь наступал четвёртый день, и желудок сводило так, что даже голос Урсы звучал глуше обычного. — Мне нужен план, — прошептала Азула, глядя, как над поселением поднимается утренний дым. — Тактическая задача: проникновение во враждебную среду, добыча ресурсов, сохранение инкогнито. — Ты забыла пункт «не умереть от голода». — Это часть добычи ресурсов. Она выпрямилась, поправила капюшон и вышла из своего укрытия. Улицы поселения уже начинали наполняться народом — в основном женщинами и детьми, которые спешили по делам, не обращая внимания на очередного замёрзшего путника. Азула шла медленно, изучая обстановку. Склад с провизией. Охраняется хуже, чем арсенал, но в прошлый раз её спугнули. Нужен другой подход. Отвлечение. Или сообщник. Или... — Эй! Странная Незнакомка! Она замерла, как вкопанная. Сокка нёсся к ней через площадь, размахивая какой-то тряпкой. На нём была всё та же дурацкая повязка на лбу и меховая жилетка поверх голого тела — видимо, понятие «одеваться по погоде» было ему незнакомо так же, как понятие «не размахивать руками при ходьбе». — Я тебя вчера искал, — выпалил он, запыхавшись. — Ты куда пропала? — Я... — Азула моргнула. — Ушла. — Ну, это я понял. — Он сунул ей в руки тряпку, которая оказалась шерстяным шарфом. — Держи. У тебя губы синие. И нос красный. И вообще ты выглядишь так, будто сейчас в ледышку превратишься. Она уставилась на шарф. Шерсть была грубой, колючей, связанной явно вручную — петли неровные, где-то спущенные, где-то перетянутые. — Это твой? — спросила она. — Бабушкин. В смысле, бабушка меня и Катары. Которую мы все зовём пра-пра. Короче, Пра-пра. — Он хлопнул себя по лбу. — Я опять много говорю? — Да. — Это нервное. Ты меня нервируешь. Азула вскинула бровь. — Я тебя нервирую? — Ага. Ты молчишь и смотришь. Как... не знаю. Как ястреб. Или как сова-волк. Или как кто-то, кто видит больше, чем говорит. — Он прищурился. — Ты вообще кто? В груди что-то сжалось. Она не была готова к этому вопросу — не сейчас, не здесь, не от него. Она репетировала сотни сценариев: гневное разоблачение, триумфальное возвращение, ледяное презрение. Но не это. Не мальчишку с шарфом, который смотрит на неё с простым, незамутнённым любопытством. — Я... Ли, — сказала она первое, что пришло в голову. Имя прозвучало глупо, по-детски, но других вариантов не было. — Ли? — переспросил Сокка. — Да. Из колоний. Моя семья... погибла во время войны. Я путешествую. — Одна? Без оружия? Без магии? — Я не маг. Ложь вышла гладкой, почти естественной. Сокка помолчал, разглядывая её, и Азула почувствовала, как под рёбрами разгорается паника. Он знает. Он должен знать. Он видел её молнии, её синее пламя, её... — Ладно, Ли-из-колоний-у-которой-погибла-семья, — сказал он вдруг, и его лицо осветилось той самой ухмылкой, которую она помнила. — Ты ела сегодня? — Что? — Ела. Завтракала. Пищеварительный процесс. Ну? — Я... не помню. — Так и думал. Пошли. Он развернулся и зашагал к одному из домов, на ходу продолжая говорить — что-то про тушёнку, про лучшую стряпню на всём Юге, про то, что «у нас тут гостей голодом не морят, это тебе не Ба-Синг-Се». Азула пошла за ним, всё ещё сжимая в руках шарф, и чувствовала, как реальность трещит по швам. Он кормил её. Враг. Её враг. Человек, которого она поклялась найти и... что? Убить? Похитить? Она не помнила. Она помнила только, как он назвал её «забавной» и как его ладони лежали на чужой талии на пляже. — Ты идёшь? — обернулся он. — Да, — сказала она и пошла быстрее.

***

Дом оказался общим — что-то вроде столовой для строителей и охотников. Длинный стол, грубые лавки, очаг в центре, над которым булькал огромный котёл. Пахло рыбой, водорослями и чем-то пряным, от чего рот наполнялся слюной. — Садись, — скомандовал Сокка, пододвигая ей миску. — Тушёнка. Фирменный рецепт. Ешь и не спрашивай, что внутри. — А что внутри? — Я же сказал — не спрашивай. Она зачерпнула ложкой. Вкус был... странный. Солёный, жирный, с привкусом незнакомых трав. Но горячий. И сытный. И она съела всё, не поднимая глаз от миски, пока Сокка сидел напротив и болтал о сарае, о чертежах, о том, как никто не ценит его архитектурный гений. — ...а потом Тоф сказала, что мой сарай похож на пьяного утконоса. Ты представляешь? Утконоса! Это было оскорбительно. Но я её простил, потому что она слепая и не видит прекрасного. Кстати, Тоф — это мой друг. Она маг земли. Вообще-то, она лучший маг земли в мире, но я всё равно считаю, что она ничего не понимает в архитектуре. — Тоф Бейфонг, — произнесла Азула, и ложка замерла на полпути ко рту. — Ты её знаешь? — Слышала. — Она заставила себя продолжить есть. — Легенды ходят. — Ну да, она такая. — Сокка откинулся на спинку лавки и мечтательно уставился в потолок. — Мы с ней много где побывали. Вся команда: я, Катара, Аанг, Тоф, Суюки... Он произнёс это имя — «Суюки» — легко, как что-то само собой разумеющееся, и у Азулы внутри что-то оборвалось и рухнуло в темноту. — Суюки? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Моя девушка. — Он улыбнулся — не той ухмылкой, что на пляже, а другой, мягкой, почти застенчивой. — Она сейчас на Киоши. Остров. Тренирует новых воительниц. Мы видимся, когда получается, но... — он вздохнул, — война кончилась, а дел всё равно полно. Она там, я здесь, и... Он осёкся и вдруг смутился, будто сказал что-то лишнее. — Извини. Я опять слишком много говорю. Это, наверное, скучно. — Нет, — сказала Азула. — Не скучно. Она не лгала. Ей не было скучно. Ей было больно — больно и одновременно странно, потому что эта боль не требовала огня. Она просто сидела в груди, тихая и холодная, как льдина. Суюки не было здесь. Он был один. И он говорил с ней — с Азулой, — не зная, кто она. — А ты? — спросил он вдруг. — У тебя кто-нибудь есть? Вопрос застал её врасплох. Кто у неё есть? Отец — свергнут и сгинул из ее жизни. Мать — мертва, и при этом всё ещё здесь. Брат — ненавидит её и носит корону, которая должна была быть её. Друзья? У неё никогда не было друзей. Были солдаты, подчинённые, шпионы, жертвы. — Нет, — сказала она. — Никого. — Совсем? — Совсем. Сокка помолчал, и его лицо вдруг стало серьёзным — таким, каким она его ещё не видела. — Это неправильно, — сказал он. — У каждого должен быть кто-то. Хотя бы один человек. — У меня нет. — Теперь есть. Она моргнула. — В смысле — я! — Он хлопнул себя по груди и снова заулыбался, но на этот раз улыбка была чуть менее уверенной. — Ну, знаешь, как временный вариант. Пока ты здесь. У нас в племени так принято: если кто-то один, мы его не бросаем. Даже если он странный. Даже если он молчит и смотрит как ястреб. — Я не... — Да-да, ты смотришь как ястреб. Я уже заметил. Меня это не пугает. Меня вообще мало что пугает после того, как я пережил битву с безумной принцессой. Азула поперхнулась тушёнкой. Закашлялась, замахала рукой, схватилась за кружку с водой. Сокка заботливо постучал её по спине — его ладонь была тёплой даже сквозь плащ. — Эй, ты в порядке? Я что-то не то сказал? — Нет, — выдавила она, откашливаясь. — Просто... безумная принцесса? — Азула. — Он произнёс её имя так буднично, как говорят о погоде. — Сестра Хозяина Огня Зуко. Синее пламя, молнии, мания величия. Мы с ней пересеклись пару раз. Она чуть не убила меня. — Он хмыкнул. — Вернее, она пыталась. Но я оказался проворнее. И умнее. И скромнее. — Ты... — Она сглотнула. — Ты считаешь её безумной? — Ну, она разговаривала сама с собой и пыталась поджарить собственного брата. Так что да, пожалуй, что безумная. Что-то в груди Азулы сжалось и погасло. Он считал её безумной. Конечно, считал. Все считали. И это была правда. — Но знаешь, — добавил Сокка задумчиво, ковыряя ложкой в миске, — иногда мне кажется, что она не всегда была такой. Ну, безумной. Что её кто-то сломал. И она просто... забыла, как быть нормальной. Как быть живой. Азула замерла. Ложка выпала из пальцев и звякнула о стол. — Ты так думаешь? — спросила она тихо. — Я тактик. — Он пожал плечами. — Я анализирую врагов. И когда я анализировал её, я видел не просто чудовище. Я видел кого-то очень одинокого. Кому никогда не говорили, что она — не только оружие. За столом повисла тишина. Где-то за стеной плакал ребёнок. В очаге трещали дрова. Азула смотрела на свои руки — бледные, огрубевшие, с обломанными ногтями, — и чувствовала, как что-то внутри медленно, неохотно трескается. — Ты странный, — сказала она наконец. — Ты уже говорила. — Я повторю. Ты странный. Ты говоришь о враге так, будто... жалеешь его. — Может, и жалею. — Он встал и потянулся, хрустнув суставами. — Может, я слишком мягкий. Катара всегда так говорит. «Сокка, ты слишком мягкий, тебя любая плакса разжалобит». Но я считаю, что жалость — это не слабость. Это... не знаю. Признание, что другой человек — тоже человек. Он накинул на плечи куртку и направился к выходу. — Ладно, Ли-из-колоний. Мне надо на стройку. А ты оставайся здесь, грейся. И доедай тушёнку. У тебя вид такой, будто тебя месяц не кормили. — Почти, — сказала она. — Вот и ешь. — Он обернулся в дверях и улыбнулся. — И не исчезай больше, хорошо? А то я начну волноваться. А когда я волнуюсь, я ещё больше болтаю. Никому не надо, чтобы я ещё больше болтал. Он ушёл, и дверь захлопнулась, впустив облако морозного пара. Азула осталась сидеть за столом, с пустой миской, с чужим шарфом на коленях, с отзвуком его слов в голове. «Кто-то очень одинокий. Кому никогда не говорили, что она — не только оружие». — Он умнее, чем кажется, — заметила Урса. Она снова появилась — на этот раз на лавке напротив, и в руках у неё была чашка горячего чая. — И добрее. — Он идиот, — ответила Азула. — Одно другому не мешает. — Он не знает, кто я. Если бы знал... — То что? Сдал бы тебя Зуко? Или всё равно принёс бы шарф и накормил тушёнкой? Азула не ответила. Она не знала ответа. И это было самым страшным. Весь день она просидела в столовой, помогая кухарке чистить рыбу — молча, сосредоточенно, как делала всё, за что бралась. Кухарка, пожилая женщина с лицом, изрезанным морщинами, одобрительно кивала и не задавала вопросов. К вечеру Азула получила миску супа и разрешение ночевать в кладовой, где хранились мешки с мукой. — Только без глупостей, — предупредила кухарка. — У нас тут честный народ. — Я не делаю глупостей, — ответила Азула. И, что удивительно, это было правдой. Ночью она лежала на мешках, укутанная в плащ и колючий шарф, и смотрела в тёмный потолок. Где-то там, наверху, выл ветер. Где-то в доме на другом конце поселения Сокка, наверное, уже спал — или чертил свои дурацкие схемы, или писал письмо той девушке с Киоши. Она могла бы убить его сегодня. Подойти со спины, ударить молнией — и конец. Могла бы похитить, увезти, запереть. Могла бы... Но она чистила рыбу. И ела тушёнку. И слушала, как он говорит о ней — о настоящей ней — с чем-то похожим на понимание. — Ты больше не хочешь ему зла, — сказала Урса из темноты. — Я не знаю, чего я хочу. — Это прогресс. Азула закрыла глаза и провалилась в сон — впервые за много дней глубокий, спокойный, без молний и горящих долин. Ей снился сарай. Кривой, нелепый, прекрасный в своей нелепости. И кто-то смеялся — громко, открыто, запрокинув голову. Проснулась она с улыбкой на губах. И это было самое пугающее из всего, что с ней случилось.