Глубины подсознания

***

Глава 11. Волчья яма

***

Третья кража должна была стать последней. Азула спланировала её тщательно — так, как не планировала со времён обороны столицы. Три дня наблюдения. Четыре варианта отхода. Пять сценариев на случай провала. Она выбрала склад вяленой рыбы на восточной окраине поселения — маленький, плохо освещённый, охраняемый одним-единственным стариком, который засыпал ровно через час после заката. Детская задача. Уровень — начинающий шпион. И всё равно она попалась. — Стоять. Голос раздался из темноты, когда она уже перекинула мешок через плечо и собиралась выскользнуть через заднее окно. Не громкий. Не угрожающий. Почти... разочарованный. Азула замерла. Рука сама дёрнулась к запястью — туда, где когда-то был скрытый наруч, а теперь только шерстяной шарф, намотанный в три слоя. — Обернись, — сказал голос. — Медленно. Она обернулась. Сокка стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди. На нём была та же меховая жилетка поверх голого тела — он, видимо, выскочил из дома второпях, — и в свете единственного факела его лицо казалось старше, чем днём. Никакой ухмылки. Никакого «эй, Странная Незнакомка». Только холодный, оценивающий взгляд тактика, который только что поймал вражеского лазутчика. — Я надеялся, что это не ты, — сказал он. — Честно. Очень надеялся. — Я могу объяснить, — начала Азула, но он перебил. — Не надо. Я три дня смотрю, как пропадают припасы. Сначала рыба. Потом шкуры. Потом инструменты со стройки. — Он отлепился от косяка и шагнул вперёд. — Я же говорил: у нас тут не воруют. А если воруют — значит, кто-то чужой. И знаешь, что самое обидное? Она молчала. — Ты мне нравилась, Ли-из-колоний. Правда. Ты была странная, но хорошая. А теперь... — Он покачал головой. — Кто ты на самом деле? Азула почувствовала, как внутри что-то обрывается — не план, не тактика, не пути отхода. Что-то другое. То, что она только начала узнавать и чему ещё не придумала названия. — Я никто, — сказала она. — Просто путник. — Путники не крадут инструменты. Инструменты крадут либо шпионы, либо мародёры, либо... — Либо? — Либо те, кто собирается что-то строить. Или что-то ломать. — Он остановился в трёх шагах от неё, и его рука легла на рукоять меча. — Так что? Ты строишь или ломаешь? Воздух между ними сгустился. Азула просчитывала варианты: уйти в окно — не успеет, он быстрее. Ударить — без магии, голыми руками, против мечника. Заговорить? Последний раз, когда она пыталась заговорить с ним, она была принцессой на троне. Сейчас она была воровкой с рыбой. — Я голодна, — сказала она. Это было самое честное, самое жалкое, самое унизительное признание в её жизни. Сокка моргнул. — Что? — Я голодна. Я не ела нормально уже... долго. Твоя тушёнка была первой горячей едой за неделю. Я пыталась работать — я чистила рыбу, я помогала на кухне, — но мне нечем платить за ночлег. И за еду. И за... всё. Слова вырывались сами, без контроля, без репетиции, и каждое из них было правдой — той правдой, которую она никогда никому не говорила. Даже себе. — Ты могла попросить, — сказал Сокка. Его рука всё ещё лежала на мече, но пальцы чуть разжались. — Я же сказал: у нас помогают. — Я не умею просить. — Это заметно. Он помолчал, разглядывая её. В свете факела его глаза казались темнее, чем обычно, — не голубые, а почти серые, как море перед штормом. Азула стояла под его взглядом и чувствовала себя препарированной, разложенной на составляющие: ложь, ложь, ложь, и под ними — крошечный осколок правды, который она сама боялась трогать. — Сними капюшон, — сказал он вдруг. — Зачем? — Сними. Она медленно, очень медленно стянула капюшон. Волосы рассыпались по плечам — грязные, спутанные, давно не видевшие гребня. Лицо, обветренное и осунувшееся, без грамма краски, без намёка на прежнюю королевскую бледность. Она знала, что он видит: измождённую девчонку, а не принцессу. Сокка смотрел долго. Очень долго. Потом вдруг прищурился. — Я тебя где-то видел. Сердце Азулы остановилось. — В порту, — быстро сказала она. — Я говорила. — Нет. Не в порту. — Он склонил голову вправо, как птица, заметившая добычу. — У тебя глаза... странные. Золотые. Я видел такие глаза только один раз в жизни. Молния. Она могла бы призвать молнию прямо сейчас — одну вспышку, и он не успеет даже крикнуть. Пальцы уже покалывало от рвущегося наружу огня, но она задавила его, затушила, спрятала так глубоко, как никогда раньше. — У многих в колониях светлые глаза, — сказала она. — Да? — Он шагнул ближе. Ещё ближе. Теперь между ними было меньше метра. — А у тебя ещё и голос. Я где-то слышал этот голос. — Ты ошибаешься. — Я никогда не ошибаюсь в голосах. Я тактик. Я запоминаю врагов. «Врагов». Это слово ударило сильнее, чем она ожидала. Она стояла, прижимая к себе мешок с краденой рыбой, и чувствовала, как мир сужается до этой комнаты, до этого света, до этого мальчишки, который смотрел на неё так, будто пытался сложить разбитую вазу из осколков. — Ну и кто я, по-твоему? — спросила она, и голос прозвучал глухо. Сокка молчал. Вглядывался. Хмурился. — Не знаю, — сказал он наконец. — Но ты не Ли-из-колоний. Это точно. — Почему? — Потому что Ли-из-колоний не стала бы так держать спину. — Он кивнул на её осанку. — Ты стоишь как человек, который привык командовать. Не просить. Не воровать. Командовать. Азула опустила взгляд. Она даже не заметила, что выпрямилась — инстинктивно, как её учили с детства. Спина прямая, подбородок поднят, плечи развёрнуты. Привычка, которую не вытравишь ни лечебницей, ни голодом, ни краденым мешком рыбы. — Я сдам тебя, — сказал Сокка. — Такие правила. — Сдавай. — Но сначала... Он вдруг подошёл к ней, взял мешок и отложил в сторону. Потом снял с пояса флягу, открутил крышку и протянул ей. — Пей. — Что это? — Вода. Просто вода. Ты дрожишь. Она действительно дрожала. От холода, от голода, от напряжения — она не различала. Взяла флягу, сделала глоток. Вода была ледяной и чистой. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Ты всё равно арестована. — Тогда зачем вода? — Потому что я идиот. — Он вдруг усмехнулся — той самой ухмылкой, от которой у неё всегда перехватывало дыхание. — И потому что ты не выглядишь как преступница. Ты выглядишь как кто-то, кто очень долго бежал и очень устал. Азула вернула флягу. Их пальцы соприкоснулись, и по руке пробежал разряд — не магический, не огненный, просто электричество от прикосновения к живому человеку. — Я не сдам тебя старейшинам, — сказал Сокка вдруг. — Что? — Они тебя выгонят. Или запрут. Или того хуже — у них тут свои представления о справедливости. А ты... — Он поморщился, будто подбирая слова. — Ты странная. Я уже говорил. Но ты не злая. — Ты меня не знаешь. — Знаю. Я три дня за тобой наблюдал. Ты помогала кухарке. Ты играла с детьми — не улыбалась, но играла. Ты спасла щенка, который застрял в сетях, хотя могла пройти мимо. Злые люди не спасают щенков. — Это нелогично. — Я нелогичен. Спроси у моей сестры, она подтвердит. Он поднял мешок с рыбой и закинул на плечо. — Пойдём, — сказал он. — Куда? — Ко мне. Азула замерла. — В каком смысле — к тебе? — В прямом. У меня есть сарай. Ну, не тот, что я строю, а старый, где я храню чертежи. Там есть печка. И шкуры. И нормальная еда. Ты будешь жить там, пока не... — Он замялся. — Пока я не решу, что с тобой делать. — Ты хочешь запереть меня в сарае? — Я хочу, чтобы ты перестала воровать. Это раздражает. И отвлекает от стройки. — А если я откажусь? — Тогда я сдам тебя старейшинам, и тебя выгонят в тундру. А там водятся саблезубые волки. И белые медведи. И вообще всё хочет тебя съесть. — Он пожал плечами. — Выбор за тобой, Ли-или-как-тебя-там-на-самом-деле. Азула смотрела на него и не могла понять, шутит он или серьёзен. Этот человек только что поймал её на краже. Вместо того чтобы арестовать, он предлагал ей сарай. Вместо того чтобы допрашивать, дал воды. Вместо того чтобы ненавидеть... Он улыбался. — Ты идиот, — сказала она. — Ты это уже говорила. Пойдём, холодно. И он пошёл к выходу, не оборачиваясь, как будто был полностью уверен, что она последует за ним. И она последовала.

***

Сарай оказался не таким уж сараем. Маленький, но добротный, сбитый из тёмных досок, с печкой в углу и верстаком у стены. На верстаке громоздились чертежи — десятки чертежей, некоторые свёрнутые в трубки, некоторые разложенные и придавленные камнями, чтобы не улетели от сквозняка. Пахло деревом, смолой и чем-то ещё — тем самым запахом, который Азула уловила ещё при первой встрече. Соль. Опилки. Жизнь. — Вот, — сказал Сокка, сгружая мешок с рыбой на пол. — Располагайся. Печку топить умеешь? — Я... да. — Отлично. Шкуры вон там. Еда в том ящике. Инструменты не трогай. — Он ткнул пальцем в угол, где стояли мотки верёвки и ящик с гвоздями. — Особенно топор. Топор острый. — Ты оставляешь меня здесь одну? — А что, надо посидеть с тобой, как с ребёнком? — Я — преступница. Ты сам сказал. — Ты — голодная девчонка, которая украла рыбу. — Он пожал плечами. — Если захочешь меня убить, топор в углу. Если захочешь сбежать — дверь не заперта. Но учти: снаружи тундра. Плюс я обижусь. Азула не знала, что сказать. Она стояла посреди чужого сарая, в чужой одежде, с чужой жизнью, которую сама себе придумала, и смотрела на человека, который должен был быть её врагом, а вёл себя как... Как никто никогда с ней не вёл. — Зачем тебе это? — спросила она наконец. — Зачем помогать мне? Сокка замер у двери, взялся за ручку, потом обернулся. — Знаешь, — сказал он медленно, — я много воевал. И много кого победил. Но я никогда не понимал, что делать с побеждёнными. Убить — неправильно. Посадить в тюрьму — тоже как-то... — Он поморщился. — Не знаю. Может, я просто хочу посмотреть, что получится, если не наказывать, а... дать шанс. — Шанс на что? — На жизнь. — Он улыбнулся. — Ты же за этим сюда пришла, правда? Не за рыбой. Не за инструментами. За жизнью. Он вышел, прикрыв дверь, и Азула осталась одна. В печке потрескивали дрова. За окном выл ветер. Где-то далеко лаяли собаки. А она стояла, прижимая к груди всё ещё краденый мешок, и чувствовала, как внутри что-то сдвигается — не трещина, как раньше, а что-то другое. Медленное, тёплое, пугающее. — Он оставил тебя одну, — заметила Урса, проступая из тени у верстака. — С топором. С открытой дверью. — Я заметила. — Это доверие. — Это глупость. — Это доверие, — повторила Урса. — Первое в твоей жизни. Что ты с ним будешь делать? Азула опустилась на шкуры, притянула колени к груди и долго смотрела на пламя в печке. Обычное пламя — оранжевое, жёлтое, не её. Она могла бы сделать его синим одним движением пальцев, но не стала. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Я никогда не знала, что с ним делать. — Может, просто принять? — Может быть. Она закрыла глаза и впервые за много лет не стала просчитывать варианты. Просто сидела. Просто дышала. Просто жила.