Глубины подсознания

***

Глава 12. Мозоли

***

Первое, что Азула почувствовала на четвёртое утро в сарае, — боль. Не ту боль, к которой она привыкла: не огонь в мышцах после долгого боя, не сверлящая мигрень после ночи без сна, не ледяной холод лечебницы, застывший где-то в костях. Другую. Маленькую, тупую, ноющую боль в ладонях — там, где кожа покраснела и вздулась пузырями. — Мозоли, — произнесла она, разглядывая руки при свете утренней печки. — Что? — раздалось снаружи. Дверь распахнулась, и вошёл Сокка — с подносом, на котором дымились две миски с чем-то, пахнущим водорослями и копчёной рыбой. Выглядел он до отвращения бодрым. Волосы торчали в разные стороны, на носу красовалось пятно сажи, а глаза сияли так, будто он только что выиграл битву, а не проснулся в семь утра. — Мозоли, — повторила Азула, показывая ладони. — У меня мозоли. — Поздравляю! — Он плюхнулся на шкуры рядом с ней, поставив поднос на колени. — Это значит, что ты работала. Физический труд, знаешь ли, оставляет следы. Гордись. — Нечем гордиться. Это неэффективно. — Что именно? — Боль. Она снижает продуктивность. Если бы моё тело было лучше сконструировано, оно не посылало бы сигналы боли при адаптации к нагрузке. Сокка уставился на неё с открытым ртом, в котором застрял кусок рыбы. — Ты... ты серьёзно сейчас назвала своё тело «сконструированным»? — А что? — Ли. — Он ткнул в неё пальцем. — Я тебя умоляю. Скажи что-нибудь нормальное. Типа: «Ой, руки болят». Или «Я вчера перестаралась». Или «Сокка, ты лучший, спасибо, что кормишь меня завтраком». — Я не говорю «ой». И я не перестаралась. Я работала с оптимальной эффективностью. — Ты вчера три часа таскала брёвна, два часа месила глину, а потом до темноты строгала доски. Я считал. — Ты за мной следил? — Я тактик. Я за всеми слежу. — Он усмехнулся. — Но за тобой — особенно. Азула отвернулась к миске, чтобы скрыть лицо. От миски поднимался пар, влажный и солёный, и она сосредоточилась на том, чтобы есть аккуратно, а не на том, как её щёки вдруг стали краснеть. Это был четвёртый день с тех пор, как он поймал её на краже. Четвёртый день в сарае. Четвёртый день работы — настоящей, физической, грязной работы, которую она никогда в жизни не делала. В первый день она просто ходила за ним следом, настороженная, как пленница, ожидающая ловушки. Он показал ей стройку — большой дом в центре поселения, который они возводили для семей, потерявших жильё во время войны. Показал, как месить глиняный раствор. Как обтёсывать доски. Как поднимать балки системой блоков, которую он сам придумал и которой страшно гордился. Под конец он вручил ей топор — тот самый, острый, — и велел наломать щепы для растопки. — Ты доверяешь мне топор? — спросила она тогда. — А должен не доверять? — Я украла рыбу. — Рыбу, Ли. Не жизнь. — Он пожал плечами. — Топор я всегда могу забрать обратно. Он тяжёлый, ты далеко не убежишь. Она не убежала. Она наколола щепы — криво, косо, но достаточно, чтобы печка горела до утра. На второй день он дал ей молоток. На третий — настоящий рубанок. Теперь наступал пятый, и её ладони покрылись волдырями, плечи ныли так, будто по ним прошёлся отряд гвардейцев, а спина отказывалась разгибаться. И всё же она ждала, когда он придёт. — Ты улыбаешься, — заметила Урса, когда Сокка вышел по делам, оставив Азулу мыть миски в ведре с ледяной водой. — Ты знаешь, что улыбаешься? — Нет. — Улыбаешься. Ты улыбалась, когда он сказал про мозоли. И когда он сказал, что ты таскала брёвна. И когда он вообще вошёл в дверь. — Я просто... — Азула замолчала, пытаясь подобрать слово. — Довольна работой. — Работой? Или им? — Работой. Я продуктивна. У меня есть цель. Я вижу результат. — Она тёрла миску с такой силой, что вода выплёскивалась через край. — Это... удовлетворительно. — Ты красишься, — сказала Урса. Азула замерла. — Что? — Вчера вечером. Ты смотрелась в воду ведра и пыталась пригладить волосы. — Это гигиена. — А сегодня утром ты завязала шарф по-другому. Тем шарфом, что он тебе дал. Ты завязала его так, чтобы было видно лицо. Азула открыла рот, закрыла, снова открыла. Аргументов не было. Она действительно вчера смотрелась в воду и пыталась убрать с лица грязные пряди. И шарф она завязала по-другому — более свободно, не закрывая подбородок. Но это ничего не значило. Это была просто практичность. — Я не крашусь, — сказала она наконец. — Я никогда не красилась. Я использовала боевой грим, а это другое. — Разница? — Грим внушает страх. Краска... — она запнулась, — ему нравится. — И ты хочешь ему нравиться? — Я хочу, чтобы он не узнал меня. — Это одно и то же. Если ты ему нравишься, он не ищет в тебе врага. Ты это знаешь. Ты всё знаешь, дорогая. Ты просто не хочешь признавать. Азула швырнула миску в ведро так, что вода выплеснулась на пол, и вытерла руки о штаны. Руки — те самые, с мозолями, — горели. Но это была хорошая боль. Честная. — Хватит, — сказала она пустоте. — Хватит на сегодня. Урса не ответила. Она просто сидела в углу, на груде чертежей, и вязала свой бесконечный призрачный шарф.

***

К полудню Сокка снова появился — на этот раз с двумя мисками тушёнки и новостью, от которой у Азулы всё внутри оборвалось. — Завтра приезжает Катара. — Твоя сестра? — Она постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Маг воды? — Ага. Она была на Киоши, помогала Суюки. Теперь возвращается. — Он сел на верстак, свесив ноги, и принялся за тушёнку. — Ты с ней познакомишься. Она тебе понравится. — Я не... — Азула сглотнула. — Я не очень хорошо лажу с людьми. — С ней легко. Она сначала кажется суровой, но на самом деле она добрая. Просто много пережила. Мы все много пережили. — Он замолчал, ковыряя ложкой в миске. — Она, кстати, может спросить, кто ты такая. — И что ты скажешь? — Правду. Азула напряглась. — То есть? — То есть скажу, что ты — Ли из колоний, путешествуешь, работаешь на стройке. Что ты странная, но хорошая. Что ты не воруешь уже четыре дня, и это прогресс. — Ты не скажешь, что поймал меня на краже? — А должен? — Я думала, вы с сестрой... близки. — Близки. Но это не значит, что я докладываю ей о каждом своём решении. — Он спрыгнул с верстака и подошёл к ней. — Слушай, Ли-или-как-тебя-там. Я не знаю, что ты скрываешь. Может, ничего. Может, что-то большое и страшное. Но пока ты таскаешь брёвна и не убиваешь меня топором, я считаю, что ты заслуживаешь шанса. И Катара... она поймёт. Со временем. Он стоял так близко, что она чувствовала запах смолы от его рук. И его глаза — голубые, тёплые, — смотрели прямо на неё, не сквозь, не мимо, а прямо, как будто она была настоящей. — Ты ошибаешься, — сказала она тихо. — Возможно, я — что-то большое и страшное. — Тогда я сам решу, что с этим делать. — Он улыбнулся. — Я же тактик. Я всегда всё решаю. — Даже когда не знаешь последствий? — Особенно тогда. Он ушёл, насвистывая, а Азула осталась сидеть над остывшей тушёнкой, чувствуя, как внутри разгорается паника — та, которую она душила все эти дни. Катара. Маг воды. Та, что заковала её в лёд. И та, что сразу же, мгновенно, без колебаний распознает в странной работнице со стройки безумную принцессу. — Ты можешь уйти, — сказала Урса. — Прямо сейчас. Взять топор, выйти в тундру, исчезнуть. — И доказать, что я — то, что он думает? Воровка и лгунья? — Ты и есть воровка и лгунья. — Я... — Азула зажмурилась. — Я больше, чем это. — Вот как? И кто же ты? Она не ответила. Вместо этого встала, вымыла миски, сложила инструменты, подмела пол. Потом села у печки и долго смотрела на синее пламя, которое танцевало на кончиках пальцев. Синее пламя. Доказательство её вины. Её оружие. Её проклятие. Она могла бы уйти. Но тогда он запомнит её как лгунью. Как ту, что украла рыбу и сбежала. Она могла бы остаться. Но тогда Катара узнает её, и всё кончится. — Третий вариант? — спросила она пустоту. — Какой? — отозвалась Урса. — Сказать ему правду. До того, как это сделает она. — Ты готова? — Нет. — Тогда какой смысл? Азула опустила руку, и синее пламя погасло. — Смысл в том, — сказала она, — что если он услышит правду от меня, а не от сестры, у него будет выбор. Поверить. Или нет. Но хотя бы это будет мой голос. Не её. — Это почти смело, — заметила Урса. — Это глупо. — Одно другому не мешает. Азула почти улыбнулась. Ночью она не спала. Сидела у окна, закутанная в шарф, и смотрела, как луна плывёт над ледяной пустыней. Где-то там, за горизонтом, Катара уже грузилась на корабль. Через день она будет здесь. И всё — ложь, работа, мозоли, тепло от его улыбки — разобьётся, как фарфор. Если только... Она встала, подошла к верстаку и взяла чистый лист бумаги — один из тех, что Сокка использовал для чертежей. Взяла кисть — грубую, неудобную, совсем не такую, к каким привыкла. И начала писать. «Сокка. Ты был прав. Я не Ли. Я не из колоний. Я...» Кисть замерла. Она перечеркнула, скомкала, начала заново. «Сокка. Ты дал мне шанс, не зная, кто я. Это было глупо. Это было...» Снова комок. Снова заново. Так она просидела до рассвета, выводя букву за буквой, слово за словом, и каждый вариант казался ей неправильным — то слишком гордым, то слишком жалким, то слишком честным. Когда утреннее солнце залило сарай бледным золотом, она отложила кисть и посмотрела на последний листок. Там было всего четыре слова. «Я — Азула. Прости меня». Она сложила листок, спрятала в рукав и вышла навстречу новому дню. Мозоли на ладонях саднили. Ветер кусал щёки. Где-то вдали кричали чайки — корабль приближался. — Ты боишься, — сказала Урса, шагая рядом. — Да, — ответила Азула. — Впервые в жизни — по-настоящему боюсь. — И что ты будешь делать? Она коснулась рукава, где лежало письмо, и вдохнула ледяной воздух. — То, чего никогда раньше не делала, — сказала она. — Расскажу правду. И будь что будет. Утро разгоралось над Южным полюсом, холодное и ясное. Где-то там, за горизонтом, плыла Катара. А где-то в поселении, ещё не зная о том, что его ждёт, Сокка чертил очередной дурацкий чертёж и, может быть, думал о странной девушке, которая таскала брёвна и смотрела как ястреб. До правды оставалось меньше суток...