Глубины подсознания

***

Глава 13. Прилив

***

Корабль показался на горизонте в полдень. Азула увидела его первой — не потому, что ждала, а потому, что за последние дни привыкла замечать всё: движение облаков, перемену ветра, тени на снегу. Навыки, которые когда-то помогали ей выживать во дворце, теперь помогали выживать на стройке. Ирония не ускользнула от неё. — Плывёт, — сказала она вслух, хотя рядом никого не было. Только Урса, но Урса не считалась. — Ты всё ещё можешь уйти, — заметила мать. Она стояла у кромки воды, и волны лизали её призрачные ступни, не оставляя следа. — Прямо сейчас. Бросить всё и исчезнуть. — Я знаю. — Но не уходишь. — Нет. — Почему? Азула сунула руку в рукав, где лежало письмо. Бумага согрелась от тела и чуть намокла от пота — она сжимала её весь день, не решаясь ни отдать, ни выбросить. — Потому что если я уйду сейчас, я никогда не узнаю, — сказала она. — Чего именно? — Может ли он... — Она запнулась. — Может ли кто-нибудь вообще принять меня... Без короны. Без страха. Без всего. Урса ничего не ответила, но её молчание было красноречивее любых слов. К полудню всё поселение пришло в движение. Прибытие Катары было событием — не просто возвращение дочери вождя, но и возвращение героини войны, лучшего водного мага Юга, подруги Аватара. Женщины готовили пир, мужчины расчищали причал, дети бегали с факелами, хотя до темноты было ещё далеко. И посреди этой суеты Сокка метался от дома к причалу, проверяя то одно, то другое, и кричал указания, которые никто не слушал. — Флаги! — орал он, размахивая чертежом, который на самом деле был просто списком продуктов для пира. — Где флаги? Я же просил флаги! — Какие флаги, Сокка? — отозвался кто-то. — Торжественные! У нас гостья! Моя сестра! Героиня! — У нас нет флагов. Мы Южное племя, у нас рыба есть, а флагов нет. — Тогда повесьте рыбу! Красивую! Азула стояла в стороне, прислонившись к стене своего сарая, и смотрела на этот хаос с чувством, которое не могла определить. Что-то среднее между раздражением и... нет, не нежностью. Нежность она не умела чувствовать. Просто... теплом. — Ты могла бы помочь, — заметила Урса. — С рыбой вместо флагов? — С подготовкой. Они тебя приняли. Ты часть этого теперь. — Я не часть. Я прячусь. — Одно другому не мешает. Азула оттолкнулась от стены и пошла к причалу. Не потому, что согласилась с матерью. Просто стоять в стороне вдруг стало невыносимо. Корабль пришвартовался через час. Он был небольшим — торговое судно, на каких возят рыбу и шкуры, — но на носу гордо развевался синий вымпел с эмблемой Южного племени. Толпа на причале зашумела, закричала, и Азула отступила на шаг, прячась за широкой спиной кухарки, у которой работала последние дни. Первым на берег спрыгнул матрос. Потом ещё один. Потом... Катара. Она была выше, чем запомнила Азула. Или, может быть, дело было в осанке — спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок поднят. Не девочка, какой она была в бункере. Женщина. Волосы, заплетённые в сложную косу, падали на плечо. Синее платье — цвета её магии, цвета льда — колыхалось на ветру. И лицо — лицо было спокойным, но в глазах таилось что-то острое, внимательное, сканирующее толпу. — Катара! — заорал Сокка и бросился к ней, расталкивая всех. Она улыбнулась — впервые за всё время, — и улыбка преобразила её лицо. Из воительницы она стала сестрой. Обняла его, прижала к себе, что-то шепнула на ухо. Азула отвернулась. — Завидуешь? — спросила Урса. — Нет. — Лжёшь. — Я не завидую. Я... — Она стиснула зубы. — Я не знаю, что это. Я никогда не обнимала Зуко. Он никогда не бежал ко мне через причал. — Потому что ты не давала ему повода. — Или потому что он меня ненавидел. Как и все. — Он тебя боялся, — поправила Урса. — Это другое. Но сейчас не о нём. Сейчас о ней. Она идёт. Азула подняла глаза. Катара и правда шла в её сторону — не к ней, конечно, просто в сторону поселения, но путь её лежал мимо сарая, мимо кухарки, мимо девушки в чужом плаще и колючем шарфе. И на мгновение — на одно короткое, ужасное мгновение — их взгляды пересеклись. Азула затаила дыхание. Катара прошла мимо. Не остановилась. Не обернулась. Но её глаза сузились — совсем чуть-чуть, как у человека, который услышал знакомую мелодию и не может вспомнить, откуда. — Она не узнала, — сказала Урса. — Пока. — Это отсрочка. — Я знаю. Вечером был пир. Азула не хотела идти, но Сокка — конечно, Сокка — нашёл её в сарае, где она чистила инструменты, и буквально вытащил за рукав. — Ты чего прячешься? — возмущался он, волоча её к общему дому. — Там еда! Там музыка! Там люди! Ты вообще знаешь, что такое веселье? — Знаю. Не люблю. — Как можно не любить веселье? Это же веселье! Оно весёлое! — Твоя логика безупречна. — Вот именно. Пошли. Она пошла — не потому, что хотела, а потому что его пальцы сжимали её запястье и ей было... не то чтобы приятно. Просто она не хотела, чтобы он отпускал. Пир проходил в главном зале — том самом, который они строили последние дни. Азула вошла и поразилась тому, как преобразилось помещение. Огни факелов отражались в ледяных пластинах на стенах, столы ломились от рыбы и тушёного мяса, люди сидели на лавках и на полу, смеялись, пели, рассказывали истории. И посреди всего этого, в центре внимания, сидела Катара. Она была душой этого праздника. Не так, как Сокка — шумно и суматошно, — а спокойно, уверенно, по-королевски. Она говорила о Киоши, о тренировках с Суюки, о том, как Аанг пытался научить нового бизона летать, и все слушали, затаив дыхание. — ...а потом бизон чихнул и подбросил его на десять метров в воздух, — рассказывала Катара, и зал взорвался смехом. — Аанг приземлился в куст ежевики и потом час вытаскивал колючки из... Она замолчала. На полуслове. Прямо посреди анекдота. Её взгляд скользнул по залу и упёрся в Азулу. — Кто это? — спросила она. Голос был спокойным, но в нём прозвучало что-то такое, отчего смех в зале стих. Сокка, сидевший рядом с сестрой, проследил за её взглядом. — А, это Ли, — сказал он, и его голос был чересчур бодрым. — Я тебе рассказывал. Из колоний. Помогает на стройке. — Ли, — повторила Катара. — Из колоний. — Да. — Сокка перевёл взгляд на Азулу, и та увидела в его глазах предупреждение: «Не сейчас. Не дёргайся». — Она хорошая. Странная, но хорошая. Я за неё ручаюсь. — Ты ручаешься? — Катара отложила кусок рыбы и медленно поднялась. — За незнакомку. Которую знаешь пять дней. — Четыре. Но я быстро схожусь с людьми. — Сокка. — Катара. Они смотрели друг на друга с тем особым напряжением, которое бывает только между близкими людьми, привыкшими спорить. Азула стояла в дверях, чувствуя, как воздух в зале сгущается. Все взгляды были на ней. Все ждали. — Подойди, — сказала Катара. Не Сокке. Ей. Азула шагнула вперёд. Спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок поднят. Привычка, которую не вытравишь. — Ты похожа на кое-кого, — сказала Катара, разглядывая её. — На кого-то, кого я знаю. — Многие говорят, что у меня обычная внешность, — ответила Азула. Голос прозвучал ровно. — У тебя не обычная внешность. — Катара обошла её по кругу, как акула. — У тебя очень специфическая внешность. И специфическая осанка. И специфический взгляд. — Катара, — вмешался Сокка, поднимаясь, — может, не надо? — Надо, — отрезала она. — Потому что эта девушка... — Я — Азула. Слова упали в тишину, как камни в воду. Тишина стала абсолютной. Даже огонь в очаге, кажется, замер. Все лица повернулись к ней — десятки лиц, на которых удивление сменялось узнаванием, узнавание — страхом, страх — гневом. Катара замерла. Её руки поднялись в боевую стойку — инстинктивно, вода из ближайшего кувшина метнулась к её пальцам. — Что? — прошептала она. — Я — Азула, — повторила Азула. — Принцесса Народа Огня. Та, что сожгла долину Линь-Го. Та, что пыталась убить вашего Аватара. Та, что... — Я знаю, кто ты, — перебила Катара. Вода в её руках закрутилась в хлыст. — Я спрашиваю, что ты здесь делаешь. — Я... — Она работала, — сказал Сокка. Все обернулись к нему. — Что? — Катара уставилась на брата так, будто у него выросла вторая голова. — Она работала, — повторил он. — На стройке. Четыре дня. Таскала брёвна, месила глину, строгала доски. Не воровала. Ну, почти. И... — Он перевёл взгляд на Азулу, и в этом взгляде было что-то, чего она не ожидала. Не гнев. Не страх. Растерянность. — Ты правда Азула? — Да. — Та самая? Которая синее пламя и всё такое? — Да. — И ты... четыре дня... таскала брёвна? — Он вдруг расхохотался — нервно, истерично, совсем не весело. — Я поймал Азулу на краже рыбы. Я заставил Азулу мыть миски. Я дал Азуле топор. Я — идиот. — Ты не идиот, — сказала Азула. — Нет, я точно идиот. Я должен был понять. Глаза. Голос. Эта манера смотреть как ястреб. — Он потёр лицо ладонями. — Я же говорил: я запоминаю врагов. — Я не враг, — сказала Азула. — Ты пыталась меня убить. — Пыталась. — Дважды. — Дважды. — И ты не враг? — Я не знаю, кто я, — сказала она. — Я знаю, что я больше не хочу тебя убивать. Катара шагнула вперёд, всё ещё сжимая водяной хлыст. — Сокка, отойди от неё. — Катара... — Отойди. Она опасна. Она манипулирует тобой. Это же Азула, ради духов, она всегда манипулирует. — Она таскала брёвна, — тихо сказал Сокка. — И спасла щенка. И у неё мозоли на руках — настоящие, я проверял. И она... — Он посмотрел на Азулу. — Почему ты не ушла? Ты же знала, что Катара придёт. Почему ты осталась? Азула достала из рукава сложенный листок и протянула ему. — Это, — сказала она. — Прочитай. Он развернул. Пробежал глазами. Нахмурился. — «Я — Азула. Прости меня»? Это всё? — Это всё, что я смогла написать. Я пыталась длиннее. Не вышло. — Ты написала мне записку? — Его голос дрогнул. — Как... как девчонка, которая передаёт любовное письмо? — Это не любовное письмо. — Тогда почему оно у тебя в рукаве? Почему ты не сожгла его? Почему ты вообще здесь, если могла уйти? — Потому что... — Азула запнулась. Слова, которые она репетировала сотни раз, вдруг показались фальшивыми, пустыми, бессмысленными. — Потому что ты единственный, кто смотрел на меня без страха. Даже когда не знал, кто я. Даже когда должен был ненавидеть. Ты дал мне шарф. Ты накормил меня. Ты доверил мне топор. И я... я хотела, чтобы ты услышал правду от меня. Не от неё. — Она кивнула на Катару. — От меня. В зале было так тихо, что слышно было, как потрескивает огонь в очаге. Катара стояла с водяным хлыстом, но её глаза — на мгновение — дрогнули. Сокка смотрел на записку. На неё. На сестру. Снова на неё. — Ты сдаёшься? — спросил он наконец. — Что? — Ты сдаёшься? В плен. В руки правосудия. Ты пришла сюда, чтобы сдаться? Азула открыла рот — и поняла, что не знает ответа. Она не думала о сдаче. Она думала только о том, чтобы рассказать правду. — Я пришла... — Она замолчала. — Я не знаю, зачем я пришла. Я просто не могла уйти. Сокка смотрел на неё долго. Очень долго. Потом вдруг повернулся к Катаре. — Отпусти воду. — Что?! — Отпусти. Ты не будешь нападать на неё. — Сокка, она... — Она без оружия. Она стоит перед всем залом и не защищается. Она четыре дня таскала брёвна и ни разу не зажгла огня, хотя могла бы спалить всю деревню. — Он шагнул вперёд и встал между Азулой и сестрой. — Я не знаю, что это значит. Может, она сумасшедшая. Может, у неё план. Но я знаю одно: я дал ей шанс. И она его не нарушила. И пока она его не нарушит, я не позволю никому нападать на неё. Даже тебе. Катара смотрела на брата так, будто видела его впервые. Вода в её руках задрожала, пошла рябью — и опустилась, впиталась в пол. — Ты сошёл с ума, — сказала она. — Возможно, — согласился он. — Но я тактик. Я принимаю решения. И это — моё. Азула стояла, не веря своим ушам. Он защищал её. Он — её враг, её жертва, её точка опоры — стоял между ней и собственной сестрой и говорил: «Я не позволю». И что-то внутри, что-то, что она душила годами, вдруг треснуло окончательно и бесповоротно. — Я не хочу причинять вред, — сказала она, и голос прозвучал хрипло, сломанно. — Я знаю, ты не веришь. Но это правда. Катара перевела взгляд с брата на неё. Её глаза были холодны, как лёд, которым она когда-то сковала Азулу. — Я не верю тебе, — сказала она. — Я видела, что ты сделала. Я помню. Но... — Она запнулась, и это «но» повисло в воздухе, как обещание. — Мой брат доверяет тебе. Пока что. Если ты его обманешь, я убью тебя. Собственными руками. — Я понимаю, — сказала Азула. — И ты будешь держаться от меня подальше. — Хорошо. — И спать ты будешь не в сарае, а в общем доме, под присмотром. — Катара! — возмутился Сокка. — Под присмотром, — отрезала она. — Это не обсуждается. Азула кивнула. Это было лучшее, на что она могла рассчитывать. Камера вместо казни. Надзор вместо мести. Холод вместо льда. Но когда она подняла глаза, Сокка смотрел на неё — и в его взгляде было не отвращение, не страх, не гнев. Только вопрос. Огромный, сложный, невысказанный вопрос. — Ты в порядке? — спросил он тихо, так, чтобы сестра не услышала. — Я не знаю, — ответила она честно. — Я никогда не была в порядке. Но сейчас... — Она запнулась. — Сейчас я хотя бы не лгу. — Это уже что-то, — сказал он и, помедлив, чуть улыбнулся. Пир был испорчен, но никто не расходился. Люди перешёптывались, косились, обсуждали. Катара села на место, но есть не стала. Сокка остался стоять рядом с Азулой — не как охранник, не как страж, а как кто-то, кто не знал, что делать, но не хотел уходить. Ночью, когда Азулу отвели в общий дом и уложили на лавку у стены, она долго смотрела в потолок. Рядом сидела Катара — не спала, следила, — и её присутствие было холодным, как полярная ночь. Но где-то в другом конце поселения, в своём дурацком сарае, сидел мальчишка с бумерангом и перечитывал записку из четырёх слов. И, может быть, улыбался. Эта мысль грела Азулу лучше любого огня.