Глубины подсознания

***

Глава 14. Не дракон

***

Это случилось на седьмой день после признания. Азула стояла на краю поселения, там, где строительная площадка упиралась в ледяной пустырь, и пыталась зажечь огонь, чтобы сделать чай. Буквально — котелок с водой, который ей выдала кухарка со словами: «Чаю хочешь — грей сама, принцесса». Последнее слово прозвучало без злобы, почти ласково, но Азула всё равно вздрогнула. Она осталась одна. Впервые за семь дней — одна. Катара наконец-то перестала ходить за ней тенью, убедившись, что пленница не собирается никого убивать. Или просто устала. Или Сокка с ней поговорил — Азула не знала. Знала только, что сейчас, в серых сумерках, посреди снежного пустыря, она может сделать то, чего не делала с момента побега. Призвать огонь. Она вытянула руку ладонью вверх, как делала тысячи раз — во дворце, в бункере, на поле боя. Сосредоточилась. Нашла внутри тот самый уголёк, который всегда был там, сколько она себя помнила. Огонь её предков. Огонь её гнева. Огонь, который никогда не гас. И ничего не произошло. Ладонь осталась пустой. Холодной. Мёртвой. Азула нахмурилась. Попробовала снова — глубже, сильнее, с тем самым чувством ярости, которое всегда разжигало пламя. Вспомнила отца. Вспомнила Зуко. Вспомнила лечебницу, цепи, белые стены. Всё то, что раньше заставляло огонь взрываться синими всполохами. Ничего. — Что за... — прошептала она и попыталась в третий раз. В четвёртый. В пятый. Котелок стоял на снегу, вода в нём покрывалась корочкой льда. На кончиках пальцев дрожало что-то — не пламя, а так, жалкая синяя искра, которая гасла быстрее, чем появлялась. Как будто огонь внутри неё свернулся в клубок и не хотел выходить. — Ты потеряла её, — сказала Урса. Она сидела на перевёрнутых санях неподалёку и смотрела на дочь с тем выражением, которого Азула боялась больше всего. Сочувствие. — Я не могла потерять её, — процедила Азула. — Это не магия воды, которую нужно чувствовать. Это магия огня. Она от воли. — А у тебя есть воля? — У меня всегда есть воля! — Тогда зажги огонь и сделай чай. Азула стиснула зубы и выбросила руку вперёд с такой силой, что мышцы заныли до плеча. Синяя искра сорвалась с пальцев, ударилась о котелок — и погасла, не оставив даже царапины. — Ненавижу, — прошептала она. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу... — Что именно? — спросила Урса. — Всё. Себя. Этот холод. Этот чай, который не греется. — Она сжала кулаки и прижала их к глазам. — Я — Азула. Я зажигала молнии в семь лет. Я сжигала армии. Я... — Ты больше не хочешь сжигать. — Это не важно! Магия огня не зависит от желания. Она зависит от... — От чего? Азула замолчала. Потому что ответа не было. Всю жизнь она считала, что огонь — это гнев. Это сила. Это превосходство. Но сейчас она не чувствовала ни гнева, ни силы, ни превосходства. Она чувствовала только пустоту и холод. И где-то в этой пустоте — крошечное, глупое, невыносимое тепло, связанное с человеком, который назвал её странной и дал шарф. — Я сломана, — сказала она тихо. — Я окончательно сломана. — Или наоборот, — отозвалась Урса. — Может быть, ты впервые не сломана. Может быть, огонь не хочет выходить, потому что ему нечем питаться. Ты больше не ненавидишь. — Это бессмысленно. — Это человечно. Азула опустилась на снег — прямо на снег, не чувствуя холода, — и обхватила колени руками. Котелок стоял перед ней, немой укор. Она могла бы пойти в общий дом, попросить кого-нибудь разжечь очаг. Но просить она не умела. И признаваться, что потеряла магию, — тоже. Поэтому она просто сидела и смотрела, как небо темнеет. Он пришёл, когда уже совсем стемнело. — Вот ты где, — раздалось из темноты, и Азула вздрогнула. — Я тебя обыскался. Ты чего тут сидишь? В темноте? На снегу? Без шапки? Сокка вынырнул из-за сугроба с факелом в одной руке и меховой курткой в другой. Выглядел он запыхавшимся и сердитым — тем особым сердитым видом, который на самом деле означал беспокойство. — Я хотела чаю, — сказала Азула. — Чай? — Он уставился на котелок, покрытый льдом. — И как успехи? — Никак. — А огонь? Ты же... — Не получается. Он помолчал. Потом воткнул факел в снег, накинул куртку ей на плечи и сел рядом — прямо на снег, как будто ему было не холодно. — Совсем не получается? — спросил он. — Совсем. — И давно? — Сейчас выяснила. — Хм. — Он потёр подбородок — точь-в-точь как тогда, в бункере, когда просчитывал её атаку. — Это плохо? — Я — маг огня, который не может зажечь огонь. Как ты думаешь? — Ну, я — воин без магии, и ничего, живу. Даже весело. — Ты никогда не был магом. Ты не знаешь, каково это — потерять часть себя. — Не знаю, — согласился он. — Но я знаю, каково это — думать, что ты хуже других, потому что у тебя нет магии. Я всю жизнь так думал. Что я просто парень с дубиной, пока все вокруг швыряются стихиями. А потом понял: это не важно. Важно, что ты делаешь. Не из чего ты сделан. А что ты делаешь. Азула повернулась к нему. Его лицо в свете факела было непривычно серьёзным. — Ты правда так думаешь? — спросила она. — Я тактик. Я всегда прав. — Ты невыносим. — Знаю. — Он улыбнулся. — Но я прав. Они сидели молча. Снег скрипел под ветром. Где-то далеко, в поселении, слышался смех — обычный, вечерний, человеческий. Азула вдруг поняла, что замёрзла — по-настоящему, до дрожи, — и запахнула куртку, которую он дал. Она пахла дымом и смолой. Им. — Почему ты здесь? — спросила она. — Я же сказал: искал. — Зачем? — Потому что ты ушла и не вернулась. Потому что Катара сказала, что ты пошла греть чай, а чай не греется уже два часа. Потому что... — Он замолчал, и его профиль в свете факела вдруг показался ей очень сосредоточенным. — Я волновался. — Обо мне? — Да, о тебе. Удивительно, да? Враг номер один. Принцесса психованная. А я волнуюсь. Может, я тоже псих. — Ты не псих, — сказала она тихо. — Ты идиот. — Спасибо. Очень поддерживает. Он не уходил. Сидел рядом, ковырял снег носком сапога, рисовал какие-то узоры. Азула смотрела на эти узоры и думала о том, что её магия исчезла. Что она больше не дракон. Что она — просто замёрзшая девчонка. И почему-то это не пугало. — Знаешь, — сказал Сокка вдруг, — я тоже не всегда был уверен в себе. — Ты? — Она вскинула бровь. — Ты же ходячая самоуверенность. — Это маска. — Он пожал плечами. — Ну, типа, как твой боевой грим. Я шучу и хвастаюсь, потому что если не шутить и не хвастаться, придётся признать, что я боюсь. Что я не маг. Что я могу подвести всех. Что я вообще не знаю, что делаю. Азула молчала. Это было... неожиданно. Он — тот самый мальчишка, который улыбался в лицо смерти, который назвал её мелкой под градом молний, — боялся? — Почему ты говоришь мне это? — спросила она. — Не знаю. — Он пожал плечами. — Может, потому что ты тоже боишься. Я вижу. Ты пытаешься быть сильной, но у тебя не получается. И это нормально. — Для меня никогда ничего не было «нормально». — Ну, пора начинать. — Он поднялся, отряхнул снег с колен и протянул ей руку. — Пойдём. Чай попьём в общем доме. Без магии. Просто на огне из очага. Это не зазорно. Она посмотрела на его ладонь — мозолистую, тёплую даже на вид. Потом перевела взгляд на котелок. Лёд уже прихватил воду по краям. — Я не знаю, кто я без магии, — сказала она. — А я не знаю, кто я без шуток. — Он улыбнулся. — Узнаем вместе. Она взяла его руку. Он помог ей подняться, и какое-то мгновение они стояли близко — ближе, чем полагается врагам, ближе, чем полагается друзьям. Его дыхание вырывалось облачками пара и смешивалось с её. — Ты всё ещё пахнешь рыбой, — сказала она. — А ты всё ещё смотришь как ястреб. Мы квиты. Она не засмеялась. Но что-то внутри дрогнуло — не огонь, нет, другое. Что-то маленькое и тёплое, что не требовало магии. Они пошли к посёлку — медленно, по колено в снегу. Он нёс факел и котелок, она куталась в его куртку. Урса осталась сидеть на санях, и её фигура таяла в темноте, как сон. — Ты идёшь? — спросила Азула, не оборачиваясь. — Я всегда иду, — ответил Сокка, думая, что она обращается к нему. Но она обращалась не к нему. И ответа не получила. Урса исчезла. Впервые за долгое время в голове Азулы стало тихо. И в этой тишине, как ни странно, было легче. В общем доме горел очаг. Катара сидела у стены и демонстративно читала какой-то свиток, не поднимая глаз. Азула села напротив, взяла кружку с горячим чаем — простым, сделанным без магии — и сделала глоток. Сокка сидел рядом и рисовал на клочке бумаги очередной чертёж. Сани с подогревом. Или лодку с печкой. Или что-то одинаково нелепое. — Ты будешь надо мной смеяться, — сказал он, не поднимая головы. — Непременно. — Это хорошо. Смех — это важно. Я так пережил смерть мамы. Когда она умерла, я думал, что не смогу больше смеяться. А потом понял: смех — это не когда не больно. Это когда больно, но ты всё равно не сдаешься. Азула опустила кружку. Он никогда не говорил о матери. Она вообще не знала, что его мать умерла. — Мне жаль, — сказала она. — Мне тоже. — Он отложил чертёж и уставился в огонь. — Знаешь, иногда мне кажется, что все мы просто пытаемся пережить то, что с нами случилось. Ты, я, Катара, даже Зуко. Мы все сломаны. Просто по-разному. — Я не хочу быть сломана, — сказала она. — Тогда не будь. — Он повернулся к ней, и его глаза блестели в свете очага. — Ты — Азула. Ты можешь всё, что захочешь. Даже измениться. — Ты правда веришь в это? — Я тактик. Я просчитываю вероятности. И знаешь, какая у тебя вероятность? — Какая? — Высокая. Она не ответила. Но когда допила чай и легла на свою лавку у стены, в груди у неё впервые за много дней было тепло. Не огонь. Просто тепло. И она поняла, что, кажется, начинает узнавать это чувство. Кажется, оно называется «надежда»..