Глубины подсознания

***

Глава 15. Кровь не вода

***

Они пришли на рассвете. Азула проснулась за секунду до того, как разбилось окно. Не услышала — почувствовала. Старый инстинкт, отточенный годами дворцовых интриг и ночных покушений, дёрнул её с лавки раньше, чем сознание успело оценить угрозу. Она скатилась на пол, прижалась спиной к стене и вжалась в тень, как учили когда-то наставники отца. И вовремя. Бутылка с зажигательной смесью влетела в окно, ударилась о стену и взорвалась оранжевым пламенем. Осколки стекла брызнули по комнате, огонь лизнул потолочные балки, и общий дом наполнился криками. — Встать! Всем встать! — заорал кто-то из мужчин. — Пожар! Воду! — Это нападение! Азула уже была на ногах. Пламя плясало на стенах, но она не боялась огня — никогда не боялась. Она боялась другого. Того, что увидела в разбитом окне, за языками пламени: фигуры в тёмных плащах, с нашивками, которые она слишком хорошо знала. Пламя. Имперское пламя. Эмблема, которую она сама носила с гордостью когда-то. — Они нашли меня, — прошептала она. — Кто? — Катара уже стояла рядом, призывая воду из кувшинов. — Мои... — Азула запнулась. — Националисты. Те, что вытащили меня из лечебницы. — Ты привела их сюда?! — Нет! Я ушла от них. Они, должно быть, выследили. Катара выругалась — коротко, зло, — и бросилась тушить пожар. Азула метнулась к двери, распахнула её — и отшатнулась. Снаружи горели дома. Три, четыре, пять — она не считала. Крики, лай собак, звон металла. И посреди всего этого — фигуры в имперских плащах, человек десять, не меньше, с факелами и мечами. И Сокка. Он стоял посреди площади, с мечом в одной руке и бумерангом в другой, и выкрикивал приказы, пытаясь организовать оборону. Его голос перекрывал шум битвы — хриплый, уверенный, не дрогнувший ни на секунду. — Левый фланг, держать! Женщин и детей — в ледяной дом! Кто с оружием — ко мне! — Сокка! — закричала Азула, но её голос потонул в рёве пламени. Она побежала к нему — и в этот момент увидела того, кто выходил из-за горящего сарая. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое она помнила: старший из националистов. Тот самый, что стоял на коленях в её палате и называл «принцессой». — Азула! — заорал он, и его голос был полон торжества. — Мы нашли тебя! Идём домой, в нашу страну! — У меня нет дома, — прошептала она. — Есть! Трон ждёт! Мы вырежем эту деревню, заберём тебя, и вместе... Она не дослушала. Потому что в этот момент Сокка, заметивший угрозу, метнул бумеранг. Кривой снаряд просвистел в воздухе и ударил националиста в плечо — не убил, но сбил с ног. — Не трогай её! — крикнул Сокка. Националист поднялся, потирая плечо, и его глаза сузились. — Так вот ты где, принцесса. С врагом. С водным отребьем. — Он сплюнул. — Значит, предательница. — Она не предательница, — сказал Сокка, вставая между ними. — Она просто выбрала другое. — Она выбрала слабость! Националист взмахнул рукой, и из его ладони вырвался огненный хлыст. Не синий — обычный, оранжевый, но достаточно сильный, чтобы убить. Азула видела, как он летит, видела траекторию, видела, что Сокка не успеет уклониться. Она могла бы ответить огнём. Но её магия молчала. Поэтому она сделала единственное, что могла: бросилась вперёд и закрыла его собой. Боль пришла не сразу. Сначала был только толчок — удар в грудь, от которого перехватило дыхание. Потом запах палёной шерсти. Потом — крик Сокки, далёкий, как сквозь воду. И только потом — боль. Огромная, раздирающая, ослепительная боль, которая началась где-то в груди и растеклась по всему телу. — Азула! Она лежала на снегу и смотрела, как серое небо кружится над головой. Где-то рядом звенел металл — Сокка, кажется, убил националиста, — но ей было всё равно. Боль пульсировала в такт сердцу, и с каждым ударом что-то внутри становилось холоднее. — Азула, смотри на меня! — Лицо Сокки возникло над ней, перекрывая небо. Он был бледен, как снег, и в его глазах плескался ужас. — Ты зачем это сделала? Зачем?! — Не знаю, — прошептала она. — Инстинкт. — Какой, к духам, инстинкт?! Ты же могла умереть! — Я уже умирала. Это не страшно. — А мне страшно! — крикнул он. — Мне страшно, понятно?! Я, Сокка, воин Южного племени, тактик, гений, — мне страшно, потому что ты лежишь тут и истекаешь кровью! Она попыталась улыбнуться. Получилось плохо. — Ты назвал себя гением. — Замолчи. Лежи и молчи. Он рванул её плащ, пытаясь добраться до раны, и замер. Азула знала, что он видит: ожог, пересекающий рёбра, — уродливый, чёрный, кровоточащий. Но он смотрел не на ожог. Он смотрел на то, что было вокруг него. Синее пламя. Оно струилось по её коже, слабое, дрожащее, но живое. Огонь, который она не могла призвать для чая, пришёл сам — чтобы согреть её, чтобы удержать сердце, чтобы не дать умереть на этом дурацком снегу. — Твоя магия, — прошептал он. — Она вернулась. — Похоже, — выдохнула она. — Ты могла защититься! Ты могла ответить! Почему ты не ответила? — Потому что я больше не хочу, — прошептала она. — Я больше не хочу убивать. Сокка смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось. Что-то большое, сложное, чему она пока не знала названия. — Ты идиотка, — сказал он наконец. — Ты самая большая идиотка, которую я встречал. — Знаю. — И самая храбрая. — Это одно и то же. Он рассмеялся — нервно, хрипло, почти всхлипнув, — и прижал её голову к своим коленям. — Не умирай, — сказал он. — Пожалуйста, не умирай. — Я не умру. — Она закрыла глаза и позволила себе — впервые в жизни — расслабиться в чьих-то руках. — У меня ещё сарай не достроен. — Ты ненавидишь мой сарай. — Я ненавижу всё, что ты строишь. Это не значит, что его не надо достроить. Он снова рассмеялся, и смех этот был мокрым от слёз. Потом подхватил её на руки и понёс в дом — сквозь дым, сквозь пламя, сквозь крики, сквозь всё. И она позволила. Ночью, когда бой закончился и националистов перебили, Азула лежала в общем доме, перевязанная, одурманенная травами, и смотрела в потолок. Рана болела, но терпимо. Хуже было другое: она чувствовала, что изменилась. Не физически — как-то иначе. Как будто вместе с кровью из неё вытекло что-то старое, ядовитое, и теперь внутри было пусто и странно. И в этой пустоте билось что-то новое. — Ты спасла его, — сказала Урса. Она сидела на краю койки и на этот раз молчала почти всю ночь. — Ты могла умереть. — Я знаю. — И ты сделала это, не думая. — Я знаю. — Раньше ты думала. Просчитывала. А теперь... — Мама, — перебила Азула, и Урса замолчала. — Я устала. Можно просто помолчать? Урса кивнула. И исчезла. И в тишине Азула наконец-то услышала то, что пыталась услышать весь день: его дыхание. Сокка спал, сидя на лавке рядом с её койкой, уронив голову на грудь. Он отказался уходить, несмотря на протесты Катары, и теперь дремал, сжимая в руке её шарф — тот самый, колючий, бабушкин. Азула смотрела на него и думала о том, что огонь вернулся. Не для того, чтобы убивать. Для того, чтобы греть. И это, кажется, называлось жизнью.