Глубины подсознания

***

Глава 16. Пламя внутри

***

Три дня Азула не вставала. Не потому, что не могла, — могла бы, если бы захотела, — а потому, что рана забрала больше, чем она ожидала. Не только кровь. Не только силы. Что-то ещё, чему она не знала названия, вытекло из неё в ту ночь, когда она закрыла Сокку собой. Может быть, гордость. Может быть, страх. Может быть, последние капли яда, который копился в ней с детства. Она лежала на койке в общем доме, закутанная в одеяла, и смотрела, как тени на потолке сменяют друг друга. Катара меняла повязки — молча, сосредоточенно, не встречаясь с ней глазами. Кухарка приносила бульон. Дети забегали, глазели на «сумасшедшую принцессу» и убегали, хихикая. Жизнь шла. А Сокка не уходил. Он появлялся каждый день — утром, днём, вечером, — и каждый раз с новым предлогом. «Проверить повязки». «Принести чай». «Рассказать, как продвигается сарай». «Показать новый чертёж». Чертежей было много — один нелепее другого. Лодка с подогревом. Сани с парусом. Какая-то конструкция, которую он называл «водоотталкиватель-3000» и которая, по его словам, должна была изменить жизнь рыбаков, но на самом деле просто разбрызгивала воду во все стороны. — Ты понимаешь, что это не работает? — сказала Азула на четвёртый день, разглядывая очередной эскиз. — Работает! Почти. Ну, в теории. — В теории ты гений. На практике — катастрофа. — Это мой девиз по жизни. — Он ухмыльнулся, но ухмылка вышла сдержанной, осторожной. Он всё ещё смотрел на неё так, будто она могла рассыпаться. — Хватит, — сказала она. — Что — хватит? — Хватит смотреть на меня как на умирающую. Я не умираю. — Ты три дня не встаёшь. — Я восстанавливаюсь. Это разные вещи. Он помолчал, потом сел на край её койки — впервые с той ночи. Матрас прогнулся под его весом, и Азула почувствовала тепло, исходящее от его тела. — Ты правда в порядке? — спросил он тихо. — Я не знаю, что такое «в порядке». Но я жива. — Это уже что-то. Он опустил взгляд на свои руки. Пальцы были в чернилах и мелких порезах — видно, с утра работал над очередным изобретением. Азула смотрела на эти руки и думала о том, как странно устроен мир. Она, принцесса, стратег, оружие, лежала сейчас в чужой постели, в чужом доме, и единственное, чего ей хотелось, — чтобы этот мальчишка не уходил. — Почему ты здесь? — спросила она. — Я же сказал: проверить... — Нет. Почему ты вообще здесь? Со мной. После всего. Он долго не отвечал. За окном выл ветер, и снежные заряды бились в стекло, как белые птицы. — Помнишь, ты спросила, почему я не боюсь тебя? — сказал он наконец. — Помню. — Я соврал тогда. Я боялся. Очень. Когда узнал, кто ты, — первая мысль была: бежать. Вторая: сдать тебя. Третья: запереть и не подходить. — Но ты не сделал ничего из этого. — Нет. — Он поднял глаза и посмотрел на неё. — Потому что я увидел, как ты таскаешь брёвна. Как ты спасла щенка. Как ты смотрела на меня, когда думала, что я не вижу. И я подумал: может, она не чудовище. Может, она просто... одинокая. Азула сглотнула. — Я слышу голос матери, — сказала она. Слова вырвались сами, без подготовки, без репетиции, — те самые, которые она не говорила никому и никогда. Сокка замер. — Что? — Моя мать. Урса. Она умерла, когда мне было... я не помню. Но я слышу её голос. Постоянно. Она говорит со мной, комментирует, советует. Иногда ругает. Иногда жалеет. — Азула закрыла глаза. — Я знаю, что это безумие. Я знаю, что её нет. Но она есть. Понимаешь? Она ожидала чего угодно — страха, отвращения, жалости. Но Сокка вдруг тихо рассмеялся — не весело, а как-то понимающе. — Моя мама умерла, когда мне было девять, — сказал он. — Её убили. На моих глазах. Азула открыла глаза. — Я не знала. — Откуда тебе? Я не рассказываю. Но... — Он потёр затылок. — После этого я думал, что не смогу жить. Что радость кончилась. Что я больше никогда не засмеюсь. А потом понял: если не смеяться, то останется только плакать. И я выбрал смех. Не потому, что было не больно. А потому что больно было всё время, и нужно было хоть что-то, чтобы перебить эту боль. — Твои шутки, — прошептала она. — Мои шутки — это броня. Как твой грим. Как твоя магия. Мы придумываем себе защиты, потому что без них слишком страшно. — Но ты не боишься показывать, что тебе страшно. — Боюсь. Просто я научился бояться и при этом жить. — Он взял её за руку — не осторожно, не церемонно, а просто, как берут за руку друга. — Твой голос матери — это не безумие, Азула. Это просто... ты не отпустила её. И она не отпустила тебя. Может быть, пора. — Я не умею. — Я тоже не умел. Но я научился. Они сидели молча. Его ладонь была тёплой, и от этого тепла по телу разливалось что-то, чему Азула всё ещё не могла дать названия. Смесь боли и облегчения. Смесь страха и надежды. — Ты не лечишь меня, — сказала она. — А должен? — Все пытаются. Катара — водой. Врачи в лечебнице — лекарствами. Отец — дисциплиной. А ты просто... сидишь. — А что ещё делать? — Он пожал плечами. — Я не маг. Я не целитель. Я просто парень, который умеет смешить и рисовать кривые чертежи. Если это помогает — я рад. Если нет — я всё равно буду рядом. — Почему? Он посмотрел на неё — долго, внимательно, — и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у Азулы перехватило дыхание. — Потому что ты закрыла меня собой, — сказал он. — Ты, которая могла бы просто уйти. Которая могла бы убить их всех одной рукой. Ты выбрала меня. И я... я не знаю, что с этим делать. Но я хочу быть рядом. Это всё, что я знаю. Азула опустила взгляд на их сплетённые пальцы и вдруг почувствовала, как внутри разгорается тепло. Не то, прежнее, — яростное, синее, рвущееся наружу. Другое. Мягкое, ровное, почти робкое. Она подняла свободную руку и сосредоточилась. Не на гневе. Не на страхе. На нём. На его смехе. На его дурацких чертежах. На том, как он сказал «она не чудовище». И на ладони зажёгся огонь. Маленький, жёлто-оранжевый, дрожащий, как свеча на ветру. Не синий. Не молния. Просто пламя. Тёплое, человеческое, но при этом невероятно живое. Живее, чем все те огни, что она видела. Сокка уставился на него, открыв рот. — Это... — Я не знаю, что это, — прошептала Азула. — Оно никогда не было таким. — Каким? — Спокойным. Она смотрела на огонь, и огонь смотрел на неё — не как оружие, не как проклятие, а как дар. Первый настоящий дар в её жизни. И где-то в глубине сознания она услышала голос — но не Урсы. Свой собственный. «Ты можешь быть другой. Ты уже другая». — Красиво, — сказал Сокка. — Это всего лишь огонь. — Нет. Это твой огонь. Настоящий. Она погасила пламя и опустила руку. Усталость навалилась внезапно — тяжёлая, но приятная, как после долгой работы. — Я, наверное, посплю, — сказала она. — Давай. Я посижу. — Ты не обязан. — Я знаю. — Он откинулся на спинку стула и взял со стола забытый чертёж. — Но мне всё равно некуда идти. Сарай всё ещё не достроен. — Ты никогда его не достроишь. — Дострою. Вот увидишь. Она закрыла глаза. Его голос звучал где-то рядом — он что-то бормотал про балки, про гвозди, про то, что если бы у него были руки наёмного плотника, а не воина, всё бы пошло быстрее. И под это бормотание, под шум ветра за окном, под тепло его присутствия Азула провалилась в сон — впервые за много дней глубокий, без сновидений. А когда проснулась, был вечер. Сокка спал на стуле, уронив голову на её койку. Чертёж валялся на полу. В очаге горел огонь — обычный, оранжевый, — и Азула вдруг поняла, что не знает, кто его зажёг. Может быть, Катара. Может быть, кухарка. А может быть, она сама. Теперь это было не важно.