Глубины подсознания

***

Глава 17. Тень Кометы

***

Письмо лежало на столе третий день. Азула смотрела на него каждое утро, прежде чем встать, и каждый вечер, прежде чем лечь. Пергамент был грубый, местный — из шкуры какого-то южного зверя, пахнущий солью и дымом. Чернила — из сажи, разведённой рыбьим клеем, — расплывались на сгибах. Но буквы были её. Ровные, чёткие, выверенные — такие, каким учили дворцовых каллиграфов. «Зуко. Я жива. Я не в лечебнице. Я на Южном полюсе. Не ищи меня. Я не хочу возвращаться. Ни на трон, ни в тюрьму, ни в войну. Я не знаю, кто я теперь, но это не та Азула, которую ты помнишь. Может быть, это вообще не Азула. Я сожгла долину Линь-Го. Я пыталась убить тебя. Я сделала много такого, за что не бывает прощения. Я не прошу простить. Я просто сообщаю, что больше этого не сделаю. Мама здесь. В моей голове. Она говорит, что ты носишь корону лучше, чем носил бы я. Я с ней не согласна, но пусть будет так. Если ты захочешь найти меня — ты знаешь, где искать. Если нет — я пойму. Азула.» Она перечитала письмо в сотый раз. Его можно было отправить — ястребы Южного племени летали куда угодно. Можно было сжечь. Можно было порвать и забыть. Но она не делала ничего. Просто смотрела на буквы и ждала чего-то, чему ещё не придумала названия. — Ты всё-таки написала ему, — заметила Урса, проступая из тени у окна. — Я думала, ты не станешь. — Я тоже думала. — Гордишься? — Нет. Просто... — Азула запнулась. — Просто это нужно было сделать. Он мой брат. Он должен знать, что я жива. — Даже после всего? — Особенно после всего. Урса подошла и заглянула в письмо через плечо. Её призрачные глаза пробежались по строкам и замерли. — Про корону — это лишнее, — сказала она. — Это единственное честное в этом письме. — Не единственное. — Урса коснулась пальцем строки «я не знаю, кто я теперь», и бумага под её пальцем не шелохнулась. — Вот это — честно. Это самое честное, что ты когда-либо говорила. Азула сложила письмо, спрятала в рукав и встала с койки. Рана зажила — Катара сказала, что шрам останется, но двигаться можно. Она двигалась. Медленно, осторожно, но двигалась. — Куда ты? — спросила Урса. — На берег. Хочу посмотреть на море. — Одна? — Пока да. Урса кивнула и не пошла следом. Это было новым — раньше она ходила повсюду, теперь всё чаще оставалась. Азула не знала, радоваться этому или бояться. Мать уходила из её головы так же незаметно, как и пришла, — по капле, по слову, по молчанию. Может быть, это называлось взрослением.

***

Море было серым. Оно лежало за кромкой льдов, бесконечное, дышащее, чужое. Волны разбивались о берег с ритмичным шипением, и пена таяла на снегу, оставляя кружевные следы. Азула стояла у воды — одна, закутанная в меховой плащ, — и смотрела, как чайки дерутся за рыбу. Жизнь. Вездесущая, крикливая, неостановимая жизнь. Она думала о комете. Та пришла и ушла, изменив мир, — но здесь, на Южном полюсе, это было не важно. Здесь всё осталось как прежде: лёд, море, рыба, чайки. Как будто великая война была всего лишь тенью, скользнувшей по небу и исчезнувшей. Как будто всё, что она делала, было тенью. — Тень Кометы, — произнесла она вслух и попробовала слова на вкус. — Я была тенью кометы. — Красиво звучит, — раздалось за спиной. — Но мрачно. Как всё, что ты говоришь. Она обернулась. Сокка стоял в десяти шагах, с меховым капюшоном, надвинутым на глаза, и с очередным чертежом в руке. Он запыхался — видимо, бежал. — Ты следил за мной? — Нет. Ну, может быть, немножко. Ты ушла, не сказав ни слова, а в прошлый раз, когда ты так ушла, тебя чуть не убили. Я решил перестраховаться. — Я просто хотела посмотреть на море. — Море — это хорошо. Море — это безопасно. — Он поравнялся с ней и тоже уставился на горизонт. — О чём думаешь? — О том, что всё было зря. — Что именно? — Война. Комета. Трон. Всё, что я делала. — Она кивнула на чаек. — Им всё равно. Они жили здесь до нас и будут жить после. А мы... мы просто тени. Сокка помолчал, потом сел прямо на снег, скрестив ноги, и развернул чертёж. Это оказался не чертёж — просто лист с каракулями. Человечки, лодки, какой-то зверь, похожий на саблезубого волка, но с крыльями. — Что это? — спросила она. — Это? Это идея для легенды. Ну, знаешь, такой, которую будут рассказывать у костра через сто лет. Про девушку-тень, которая жила во дворце, а потом ушла на край света и стала человеком. Азула моргнула. — Ты рисуешь легенды? — Иногда. Когда не могу уснуть. — Он почесал затылок. — Это глупо, да? — Это... — Она запнулась. — Это не глупо. — Правда? — Правда. Она села рядом с ним — прямо на снег, наплевав на холод, — и взяла лист в руки. Каракули были ужасны с художественной точки зрения, но в них было что-то живое. Что-то, чего не хватало всем её стратегическим картам. — Я написала письмо Зуко, — сказала она. — Да? — Он не удивился. — И что написала? — Что жива. Что не хочу возвращаться. Что больше не буду никого убивать. — Коротко и по делу. В твоём стиле. Отправила? — Нет. Не могу. — Она сложила лист с каракулями и вернула ему. — Я боюсь, что он ответит. — А ты хочешь, чтобы он ответил? Азула долго молчала. Волны шумели, чайки орали, ветер трепал мех на её капюшоне. И в этом шуме, в этом холоде, в этом краю, где всё было чужим, она вдруг поняла то, чего не понимала раньше. — Я хочу, чтобы он знал, — сказала она наконец. — Я не хочу возвращаться. Не хочу прощения. Не хочу ничего, что связано с троном. Но я хочу, чтобы он знал, что со мной всё... — Она запнулась. — Всё иначе. — Хорошо, — сказал Сокка. — Что — хорошо? — Ты сказала «иначе», а не «хорошо». Это честно. Ты ещё не знаешь, хорошо ли тебе. Но ты знаешь, что иначе. И это уже что-то. Он поднялся, отряхнул снег с колен и протянул ей руку. — Пойдём. Холодно. — Я не замёрзла. — Зато я замёрз. У меня южная кровь. — Ты с Южного полюса. Тут всё — юг. — Я с более южного юга. Ты не понимаешь. Она фыркнула — почти как раньше, но на этот раз без яда, — и взяла его за руку. Он помог ей подняться, и они пошли обратно к поселению. Ветер дул в спину, подгоняя, и небо над головой начинало розоветь — близился закат. — Завтра я уйду, — сказала она. Сокка замер. Потом продолжил идти, но медленнее. — Куда? — Не знаю. Просто уйду. Мне нельзя здесь оставаться. Я приношу беду — ты видел. Придут другие. Националисты, охотники за головами, может быть, убийцы, посланные врагами отца. Я не хочу, чтобы из-за меня пострадали ещё люди. — Ты не приносишь беду, — сказал он. — Ты сама беда. Но это другое. — Спасибо, — сухо ответила она. — Пожалуйста. — Он усмехнулся, но тут же стал серьёзным. — Ты правда хочешь уйти? — Нет. — Тогда зачем? — Потому что так правильно. Потому что я не могу вечно прятаться в твоём сарае. Потому что... — Она остановилась и повернулась к нему. — Потому что если я останусь, я никогда не узнаю, кто я. Без тебя. Без Катары. Без этого места. Сокка смотрел на неё долго, и в его глазах что-то боролось — что-то, чего она не могла прочесть. Потом он вдруг шагнул вперёд, сократив расстояние между ними до смешного, невозможного минимума. — Ты дура, — сказал он. — Что?! — Ты самая умная дура, которую я встречал. Ты просчитываешь всё на десять ходов вперёд, но не можешь понять одной простой вещи. — Какой? — Что я не хочу, чтобы ты уходила. Ветер стих. Или ей показалось. Весь мир стих, сжавшись до этого момента: его глаза, его дыхание, его руки, которые вдруг легли на её плечи. — Я Азула, — сказала она. — Я сожгла долину. Я пыталась убить Аватара. Я слышу голос мёртвой матери. Я... — Я знаю, — перебил он. — Ты — Азула. Ты сожгла долину. Ты слышишь голос матери. Ты смотришь как ястреб и ругаешь мои чертежи. Ты спасла меня. Ты закрыла меня собой. Ты впервые в жизни зажгла не синее пламя, а живое, обычное. Ты... — Я не умею жить, — прошептала она. — Я не умею быть нормальной. — А я не умею быть серьёзным. Катара говорит, что я никогда не повзрослею. — Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё всегда перехватывало дыхание. — Мы оба сломаны, помнишь? Но, может, сломанное можно склеить. Не знаю. Я не спец по склеиванию. Я спец по сараям. — Твой сарай до сих пор не достроен. — Потому что ты отвлекаешь меня. — Я... Она не договорила, потому что он её поцеловал. Это было совсем не так, как она представляла — а она, стыдно признаться, иногда представляла. Не было молний, не было фанфар, не было драматического заката. Был только холодный ветер, солёные губы и его ладони, которые соскользнули с плеч и обняли её — неуклюже, крепко, по-настоящему. И что-то внутри неё, что держалось так долго, наконец сдалось. — Глупее плана у тебя ещё не было, — сказал он, оторвавшись от неё. Его лоб касался её лба, и она чувствовала, как он улыбается. — Уйти, чтобы узнать, кто ты. Ты узнаешь это не в бегах. Ты узнаешь это здесь. — Ты так уверен? — Я тактик. Я всё просчитал. — Ты никогда ничего не просчитываешь. — Просчитываю. Просто у меня другая математика. В моей математике ты остаёшься. Это единственное, что имеет смысл. Она закрыла глаза. Где-то внутри звучал голос — но не Урсы. Свой собственный. Тихий, робкий, но живой. «Ты можешь остаться. Ты можешь быть счастлива. Ты можешь». — Я не знаю, получится ли у меня, — сказала она. — Я тоже не знаю. — Он пожал плечами. — Но у меня есть сарай, полный чертежей, и ни один из них не идеален. Я всё равно их рисую. — Это самая глупая аналогия в мире. — Зато работает. Она открыла глаза. Небо над морем стало розово-золотым, и в этом свете его лицо казалось почти нереальным — как те легенды, которые он рисовал на клочках бумаги. Но он был настоящим. Его руки, всё ещё обнимавшие её, были настоящими. И холод, и ветер, и шум волн — всё было настоящим. И она тоже. — Я останусь, — сказала она. — Пока что. — Пока что — это уже что-то. Они пошли обратно. Поселение встречало их дымами из труб, лаем собак, криками детей. Где-то там Катара, наверное, уже волновалась. Где-то там кухарка грела ужин. Где-то там сарай стоял недоделанный, и чертежи лежали на верстаке, ожидая, когда их исправят. Азула думала о том, что завтра она, возможно, отправит письмо. А возможно, и нет. Возможно, однажды она поедет к Зуко сама — без короны, без макияжа, без претензий. Возможно, нет. Возможно, она никогда не избавится от голоса матери. Возможно, он останется с ней навсегда, как старый друг, которого не выгоняют за порог. Но сейчас, в этом моменте, она чувствовала только одно. Давление в груди, которое она носила годами, — исчезло. Не ушло навсегда, нет. Она знала, что оно вернётся. Но сейчас, здесь, на закате, его не было. И это было... хорошо. — Ты улыбаешься, — заметил Сокка. — Нет. — Улыбаешься. Я вижу. — Это ветер. — Ветер не заставляет людей улыбаться. — Значит, это ты. Ты раздражаешь. — Это другое. — Что? — Ты сказала «раздражаешь», но имела в виду «радуешь». Я тактик. Я знаю. Она не ответила. Просто взяла его за руку — впервые по своей воле, — и они пошли дальше, в сгущающиеся сумерки, навстречу дыму очагов и запаху рыбы. И где-то на краю сознания, уже засыпая в своей койке той ночью, Азула поняла: она больше не тень кометы. Она — просто девушка, которая учится жить. И у неё впереди целая вечность.

***

Конец второй книги

***