Глубины подсознания

***

Глава 19. Дипломатия и сарказм

***

Дирижабль летел на восток. Азула стояла у бортового окна, опираясь ладонями на деревянную раму, и смотрела, как внизу проплывают изумрудные квадраты рисовых полей. Не те поля, что она сожгла когда-то. Другие. Живые. Тёплые. Солнце играло на воде, заливавшей террасы, и крестьяне в широкополых шляпах поднимали головы, провожая дирижабль взглядами. Они не боялись. Война кончилась. — Ты пялишься в окно уже час, — заметил Сокка, не отрываясь от карты, разложенной на походном столе. — Там что, летающие бизоны? Или драконы? Или летающие драконо-бизоны? — Рис, — ответила Азула. — Рис? — Просто рис. Он растёт. Его много. — Захватывающе. — Он хмыкнул и провёл пальцем по карте. — Прямо дух захватывает. Я весь в мурашках. От риса. — Ты не понимаешь. — Объясни. Она обернулась. Он сидел за столом, скрестив ноги, и смотрел на неё с тем самым выражением, которое она уже научилась распознавать: не насмешка, не раздражение, а любопытство. Искреннее, мальчишеское любопытство к тому, что творится в её голове. — Раньше я смотрела на поля и думала: «Вот цель, — сказала она. — Тактическая точка. Их нужно выжечь, чтобы враг остался без продовольствия». А теперь я смотрю и думаю: «Там люди. Они выращивают еду. Они не враги». Это странно. — Это называется «нормально», — сказал Сокка. — Добро пожаловать в клуб нормальных людей. У нас тут чай, печенье и полное отсутствие геноцидальных планов. — Я серьёзно. — Я тоже. — Он отложил карту и подошёл к ней. — Ты меняешься, Азула. Это не странно. Это хорошо. Но если тебе от этого легче, можешь считать, что это новая тактика. Тактика мирного времени. — Звучит глупо. — Все мои идеи звучат глупо. Поначалу. Он улыбнулся, и она позволила себе короткий, едва заметный выдох — почти смех. Почти. Миссия началась три дня назад. После подписания Договора Хармонии Зуко — всё ещё Хозяин Огня, всё ещё её брат, всё ещё не знающий, как с ней обращаться, — предложил ей работу. Не из жалости, нет. Из прагматизма. «Ты знаешь империю лучше всех, — сказал он тогда. — Ты знаешь, как думали военные, как прятались наместники, как работала машина Озая. Мне нужен кто-то, кто сможет выявлять старые гнёзда. Кто сможет распознать ложь». Она согласилась не сразу. День думала. Ночь не спала. А потом сказала «да» — и вот теперь летела в Царство Земли как специальный аналитик при дипломатической миссии. «Тёмный аналитик», как окрестил её Сокка. Или «злой коп». Или «моя личная угроза национальной безопасности» — это зависело от его настроения. Сам он был назначен официальным дипломатом Южного племени. Почётная должность, требующая обаяния, такта и умения говорить по три часа, не сказав ничего конкретного. Иными словами — идеально для Сокки. — Значит, план такой, — сказал он, возвращаясь к карте. — Мы прибываем в Гаолин через два часа. Там нас ждут трое: губернатор Лин, его советник и какая-то важная дама из местных. Губернатор служил при Озае. Теперь клянётся в верности Зуко. Но Зуко ему не верит, и поэтому мы здесь. — Губернатор Лин, — повторила Азула, доставая из внутреннего кармана собственные заметки. — Я читала его досье. Он занимал пост наместника в восточных провинциях. Отвечал за сбор дани. Ни разу не был на фронте, но его руки по локоть в конфискованном имуществе. Хитрый. Скользкий. Не дурак. — О, отлично, — простонал Сокка. — Обожаю скользких. С ними так весело. — Весело не будет. Будет грязно. — Поэтому ты здесь, а не кто-то другой. — Он ткнул в неё пальцем. — Ты видишь грязь. Я вижу... ну, я вижу еду. Там будет еда? — У губернатора? Вероятно, пир. — Отлично. Ради пира я готов терпеть всё. Даже дипломатию.

***

Гаолин встретил их звоном и толпой. Город был древним — камни помнили первых королей Земли, — но люди здесь были те же, что везде: суетились, кричали, торговали, провожали дирижабль взглядами. Азула сошла по трапу первой, в тёмно-синем дорожном плаще, без капюшона, с открытым лицом. Прятаться больше не имело смысла. Пусть видят. Пусть шепчутся. Она здесь не для того, чтобы нравиться. Сокка спрыгнул следом — в парадной тунике Южного племени, с бумерангом за спиной и мечом у пояса. Выглядел он... по-другому. Не как мальчишка со стройки. Как воин. Как кто-то, кто имеет право стоять перед губернаторами. — Ты приоделся, — заметила Азула. — А ты заметила. — Он поправил воротник. — Это Катара заставила. Сказала, что если я заявлюсь на дипломатическую миссию в старой жилетке, она лично меня утопит. — Она бы не утопила. — Ты её не знаешь. — Я её знаю достаточно. Губернатор Лин встречал их у входа в свою резиденцию — просторный дом в традиционном стиле, с черепичной крышей и садом камней. Сам губернатор оказался мужчиной лет пятидесяти, с брюшком, аккуратной бородкой и маслянистыми глазами, которые улыбались отдельно от рта. За ним стояли советник — тощий, бледный, с крысиным лицом — и женщина в дорогих одеждах, которую Азула идентифицировала как главу местного купеческого союза. — Добро пожаловать, добро пожаловать! — запел Лин, раскидывая руки. — Какая честь для нашего скромного города! Посланник Юга и... — Он осёкся, увидев Азулу. — И... — Мой аналитик, — сказал Сокка, и в его голосе появилась сталь, которой Азула раньше не слышала. — Азула. Да, та самая. Вопросы? — Нет-нет, никаких вопросов! — Лин побледнел, но улыбка осталась. — Хозяин Огня Зуко предупредил нас. Мы рады. Очень рады. Прошу, прошу в дом. — Он врёт, — шепнула Азула, когда они двинулись за губернатором. — Я знаю, — шепнул в ответ Сокка. — Поэтому ты здесь. Пир был именно таким, как она предсказывала. Длинный стол ломился от яств: утка под медовым соусом, пельмени с креветками, сладкие рисовые шарики, фрукты, вино. Лин говорил без умолку — о процветании региона, о поддержке нового курса, о верности Хозяину Огня. Его советник поддакивал. Дама кивала. Азула не ела. Она слушала. — ...и конечно, мы полностью поддерживаем налоговую реформу, — журчал Лин, промокая губы салфеткой. — Ставки, предложенные Кратером Хармонии, абсолютно справедливы. Мы уже начали перерасчёт. — Ложь, — тихо сказала Азула, не поворачивая головы. Сокка, сидевший рядом, даже не вздрогнул. Он улыбался, кивал, жевал — но его глаза стали острыми. — Губернатор Лин, — сказал он, откладывая палочки, — а можно взглянуть на документы перерасчёта? Чисто из любопытства. Я, знаете, обожаю цифры. — Документы? — Лин моргнул. — О, это скучно. Зачем вам, молодой человек? Лучше попробуйте утку. Утка сегодня превосходна. — Утка превосходна, — согласился Сокка. — Но знаете, что ещё превосходно? Прозрачность. Мы в Южном племени очень любим прозрачность. Особенно в цифрах. Особенно когда речь о налогах, которые должны пойти на восстановление земель, пострадавших от войны. Повисла пауза. Азула заметила, как советник переглянулся с губернатором. Как дрогнули пальцы купеческой дамы. — Я распоряжусь, чтобы вам принесли бумаги, — сказал Лин, и его масляные глаза на мгновение стали холодными. — Завтра. Сегодня — отдых. Мы слишком долго воевали, чтобы не позволить себе один вечер мира. — Конечно, — лучезарно улыбнулся Сокка. — Обожаю мир. Особенно когда он подтверждается документально. Вечером, когда они остались одни в отведённых им покоях, Азула села на циновку, скрестив ноги, и закрыла глаза. — Ну? — спросил Сокка, падая на соседнюю циновку. — Что ты услышала? — Много. — Она не открывала глаз. — Лин лжёт о налогах. Его советник нервничает каждый раз, когда упоминается «перерасчёт». Дама из купеческой гильдии боится — но не Лина, а кого-то за пределами этой комнаты. Когда ты сказал «прозрачность», её пульс участился вдвое. — Ты слышала пульс? — Я слышала, как она сглотнула. Сокка присвистнул. — Знаешь, это жутковато. Но полезно. Что ещё? — У Лина есть тайник. Он дважды коснулся левого рукава, когда говорил о документах. Там что-то спрятано. Может, ключ. Может, личная печать. Может, яд. — Яд? — Он сел прямо. — Думаешь, он нас отравит? — Нет. Он боится. Он не хочет убивать посланников — это слишком заметно. Он хочет их подкупить. Или запутать. Или... — Она открыла глаза. — Он тянет время. Бумаги, которые нам покажут завтра, будут поддельными. Настоящие спрятаны. — И где? — Если бы я знала, я бы сказала. Сокка потёр подбородок, потом вдруг ухмыльнулся. — Знаешь, что? У нас идеальная динамика. Я — обаятельный дипломат, ты — зловещий детектор лжи. Мы как... как... — Не говори «команда». — Как отличная команда! — Он просиял. — Ты пропускаешь всё через свой фильтр подозрительности, а я делаю вид, что мы просто пришли поесть утку. И это работает. — Мы ничего ещё не добились. — Добьёмся. Ты уже знаешь, что он лжёт. Я уже знаю, что документы — липа. Завтра утром мы навестим местный архив, и я буду задавать дурацкие вопросы, а ты будешь сверлить всех взглядом. Кто-нибудь сломается. — Твоя вера в дурацкие вопросы поражает. — Мои дурацкие вопросы победили Озая. Ну, не в одиночку. Но вклад был. Азула не ответила, но что-то в её груди снова шевельнулось. То самое чувство. То самое тепло. — Ты устал, — сказала она. — Я в порядке. — Ты зеваешь. — Это нервное. — Ложись спать, дипломат. Завтра много работы. Он послушался — неожиданно быстро. Завернулся в одеяло, пробормотал что-то про «завтра я придумаю план, гениальный план», и затих. Азула осталась сидеть, глядя на лунный свет, падающий на сад камней за окном. — Ты гордишься, — раздался голос из угла. Урса сидела там, в тени, и вязала что-то длинное, серебристое. — Вы с ним — команда. Настоящая. — Я не горжусь. Я работаю. — Ты работаешь и гордишься. Одно другому не мешает. — Возможно, — признала Азула. — Он называет тебя своим аналитиком. Ты слышала? «Мой аналитик». — Я слышала. — Тебе понравилось. — Я слышала, — повторила она, и на этот раз голос дрогнул чуть заметнее. Урса улыбнулась и исчезла, оставив после себя только запах жасмина и ощущение, что всё идёт правильно. На следующий день они взяли архив. Не в буквальном смысле — Сокка просто зашёл туда с видом человека, который имеет право заходить куда угодно, и заявил, что проводит «инспекцию документооборота в рамках межгосударственного соглашения о прозрачности». Архивариус, пожилой мужчина с таким видом, будто он не видел солнца лет сорок, попытался возражать, но под двойным напором — улыбка Сокки и взгляд Азулы — сдался. К полудню они нашли настоящие налоговые отчёты. К вечеру — переписку Лина с бывшими офицерами Озая. К ночи — схему подпольной сети, раскинутой по трём провинциям. — Это заговор, — сказала Азула, просматривая бумаги. — Не очень хороший заговор, но всё же. Они планировали саботаж зерновых поставок. — Чтобы что? — Чтобы цены поднялись. Чтобы народ обнищал. Чтобы Зуко выглядел слабым. А потом — переворот. Не сейчас. Через год, может, через два. Когда всё будет готово. Сокка присвистнул. — Ты раскрыла заговор за один вечер. — Мы раскрыли, — поправила она. — Ты отвлекал. Я анализировала. — Мы — лучшая команда. На этот раз она не стала спорить. Ночью они сидели на крыше резиденции — туда вела старая лестница, которую показал архивариус в порыве благодарности (или страха). Над Гаолином стояла полная луна, и город внизу мерцал огнями — мирными, спокойными, не подозревающими, что их чуть не втянули в новый конфликт. — Завтра арестуем Лина, — сказал Сокка. — Я уже отправил ястреба в столицу. Зуко будет доволен. — Зуко будет зол. Он не любит, когда его провинции планируют переворот. — Злиться на врагов — это нормально. Хуже, когда врагов нет, и ты злишься на друзей. Азула повернулась к нему. Он смотрел на луну, и его профиль был подсвечен серебром. — Ты говоришь как мудрец, — сказала она. — Я нахватался от Айро. Он любил такие фразы. «Иногда лучший чай — это просто горячая вода». Я так и не понял, что это значит. — Это значит, что он был старым чудаком, который слишком много пил чая. — Наверное. Они помолчали. Потом он вдруг сказал: — Я поговорил с Суюки. Азула замерла. Она знала, что этот момент настанет, но всё равно оказалась не готова. — И? — спросила она. — Она поняла. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Не сразу. Сначала был крик. Потом слёзы. Потом молчание — это было хуже всего. А потом она сказала: «Ты был моим, пока был. Теперь ты — свой. И это нормально». — Это очень мудро для девушки, которая дерётся с веерами. — Она всегда была умнее меня. — Он грустно усмехнулся. — Мы расстались. По-настоящему. Я думал, будет больнее. Было больно. Но... не так, как я боялся. — Ты жалеешь? — Нет. — Он повернулся к ней, и лунный свет упал на его лицо. — Я не жалею. Потому что я выбрал. И я знаю, что выбрал правильно. Азула смотрела на него и чувствовала, как мир снова сужается до этого момента. До этой крыши. До этих глаз. — Ты уверен? — спросила она. — Я тактик. Я всё просчитал. — Твои расчёты никогда не сходятся. — Этот сошёлся. — Он взял её за руку. — Ты и я. Мы — катастрофа. Мы — дипломатический инцидент. Мы — то, что моя сестра назвала «худшим, что случалось с нашей семьёй». Но мне всё равно. — Ты невыносим. — Знаю. А ты — моя. Она не знала, что ответить, поэтому просто сжала его пальцы в ответ. Луна стояла высоко. Город спал. Где-то в резиденции Лин, ещё не зная, что его план провалился, допивал последнее вино. А на крыше сидели двое: бывший враг и бывший шут, ныне — дипломат и аналитик. Команда. Пара. Два человека, которые выбрали друг друга не вопреки прошлому, а вместе с ним. — Завтра много работы, — сказала она. — У нас всегда много работы. Это и есть жизнь. — Жизнь, — повторила она, и слово прозвучало не как приговор. Как обещание. Сокка зевнул, привалился к её плечу и через минуту уже спал — как всегда, мгновенно, без перехода. Азула не пошевелилась. Она сидела и смотрела на луну, и в голове у неё было тихо. Даже Урса молчала.

***

Утром произошел арест Лина, он принес панику в резиденции и благодарственное письмо от Зуко — короткое, сдержанное, но с постскриптумом: «Молодцы. Оба». Азула прочла его дважды и спрятала в тот же карман, где когда-то лежала его схема. Теперь там лежало письмо от брата. И это казалось правильным. — Куда дальше? — спросил Сокка, когда они грузились на дирижабль. — На Янтарный остров, закончить одно дело, и в Омашу, — сказала она, сверяясь с картой. — Там бывший генерал, который отказывается разоружать гарнизон. Зуко хочет, чтобы мы убедили его словами. — Словами? С генералом? Ты серьёзно? — У меня есть опыт убеждения. — У тебя есть опыт запугивания до полусмерти. — Это и есть убеждение. Он рассмеялся и пошёл к трапу. Азула задержалась на мгновение, глядя на Гаолин — город, который мог стать началом новой войны, но не стал. — Ты сделала хорошее дело, — сказала Урса, проступая из тени дирижабля. — Я знаю, — ответила Азула. И поднялась на борт.