Глубины подсознания

***

Глава 20. Визит к мёртвым

***

Янтарный остров встретил их тишиной. Не той тишиной, что Азула помнила из детства, — полной шороха прислуги, плеска фонтанов, далёкого смеха матери из сада. Другой. Мёртвой. Тишиной заброшенного дома, где даже эхо боится подать голос. Дирижабль остался на скальном уступе у подножия старой пристани; Сокка спрыгнул первым, протянул ей руку — она приняла, но тут же отпустила, не нуждаясь в поддержке. — Значит, это и есть легендарный дворец, — произнёс он, оглядывая поросшие мхом ворота. — Выглядит как место, куда приходят умирать старые злодеи. — Это не дворец, — поправила Азула. — Это летняя резиденция. Мы жили здесь, когда отец хотел казаться семьянином. — Казаться? — До того, как перестал притворяться. Она шагнула вперёд, касаясь ладонью замшелого камня. Ворота скрипнули, подались, открывая длинную аллею, обсаженную вишнями, которые давно одичали и переплелись кронами в сплошной свод. Под ногами хрустел гравий, смешанный с лепестками — прошлогодними, бурыми, истлевшими. Пахло влажной землёй и чем-то сладким, гнилостным, как духи, забытые на туалетном столике. — Я не знаю, зачем я здесь, — сказала Азула. — Ты говорила, тебе нужно забрать свитки. — Это предлог. Сокка не ответил. Он шёл рядом, чуть позади, и она чувствовала его присутствие затылком — как чувствуют тепло костра, даже не глядя на пламя. Он не спрашивал, не подгонял, не пытался заполнить тишину своими обычными шутками. Просто шёл. И это было именно то, что ей сейчас требовалось. Главный дом показался из-за деревьев — приземистый, широкий, с черепичной крышей, провалившейся в трёх местах. Ставни висели на одной петле, и ветер раскачивал их с тихим, жалобным скрипом. Азула остановилась у входа и долго смотрела на дверь — массивную, дубовую, с вырезанным драконом. Дракон был тот же, что и в детстве: золотой, облупившийся, с одним выбитым глазом. — Я разбила ему глаз, — сказала она. — Когда мне было семь. Молния сорвалась, пока я тренировалась в холле. Отец сказал, что это признак силы. Мать сказала... — Она замолчала. — Что? — тихо спросил Сокка. — Ничего. Мать ничего не сказала. Просто посмотрела на меня и ушла. Она толкнула дверь. Та открылась с таким звуком, будто дом выдохнул после долгой задержки дыхания. Внутри было темно, пыльно и холодно — холоднее, чем снаружи, хотя солнце уже поднялось над горами. Мебель стояла под чехлами, похожими на саваны. Люстра в холле рухнула, и осколки хрусталя лежали на полу, как мёртвые звёзды. — Я подожду здесь, — сказал Сокка. — Нет. — Азула поймала себя на том, что говорит быстрее, чем думает. — Пойдём со мной. Пожалуйста. Он кивнул — без удивления, без комментариев, — и они двинулись по коридору. Азула знала здесь каждый поворот: налево — библиотека, направо — оружейная, прямо — лестница в спальни. Она шла, и каждый шаг отзывался эхом, и каждый запах — пыли, старого воска, сухих цветов — был ударом, который она не могла заблокировать. В библиотеке было светлее. Окна выходили во внутренний сад, и солнечные лучи падали на полки, уставленные книгами, которые никто не открывал пятнадцать лет. Азула остановилась у стола, где когда-то сидела мать, и провела пальцем по столешнице, оставляя след в пыли. — Здесь она читала мне сказки, — сказала она. — Про драконов. Про духов. Про принцессу, которая не умела любить. — Звучит как твоя биография, — негромко отозвался Сокка. — Почти. Только в конце принцесса превратилась в чудовище. — А потом? — Потом сказка кончилась. Она обернулась. Урса стояла в дверях библиотеки — не галлюцинация, не тень, а почти настоящая. На ней было синее платье с жасминовой вышивкой, которое Азула помнила, как своё собственное имя. Волосы убраны в низкий пучок, и та самая родинка под левым глазом. Она не улыбалась. — Ты пришла, — сказала Урса. — Я пришла, — ответила Азула. Сокка перевёл взгляд с неё на пустой дверной проём, но ничего не сказал. Он видел только пыль и солнечный свет. Азула была благодарна ему за это молчание. — Зачем? — спросила Урса. — За свитками. За старыми записями отца. — Это неправда. — Нет, — согласилась Азула. — Неправда. Она села на край стола — не на стул, а именно так, как сидела в детстве, забравшись с ногами, чтобы быть ближе к матери. Урса подошла и опустилась рядом, и пыль под ней не шелохнулась. — Ты изменилась, — сказала мать. — Ты говорила это уже сто раз. — Теперь я говорю это иначе. Раньше ты менялась снаружи — одежда, манеры, маски. Теперь ты меняешься внутри. Это страшнее. — Почему? — Потому что теперь ты можешь сделать выбор, который нельзя отменить. Раньше ты только разрушала. Разрушать легко. Строить — трудно. Азула опустила взгляд на свои руки. Мозоли, о которых говорил Сокка, почти сошли, но кожа осталась грубее, чем в дворцовые времена. Руки, которые умели призывать молнии. Руки, которые таскали брёвна. Руки, которые держали его за плечи в ту ночь, когда он поцеловал её. — Я хочу, чтобы ты ушла, — сказала Азула. — Я знаю. — Нет. Я хочу, чтобы ты ушла. По-настоящему. Чтобы я перестала слышать тебя каждый раз, когда принимаю решение. Чтобы я не сверялась с твоим призраком. Чтобы я жила без... без этого. — Без меня. — Без тебя. Слова упали в тишину, и тишина стала глубже. Даже скрип ставней снаружи стих. Даже ветер перестал дышать. Урса смотрела на дочь, и её лицо — всегда такое спокойное, всегда такое печальное — дрогнуло. — Ты злишься на меня, — сказала она. — Я злилась на тебя всю жизнь. За то, что ты ушла. За то, что ты молчала. За то, что ты смотрела на меня так, будто я была сломана, но ничего не делала. — Я не могла. — Почему?! Это вырвалось громче, чем она хотела. Сокка за дверью — она знала, что он там, — не шевельнулся. Урса опустила голову, и её призрачные пальцы сплелись на коленях, как живые. — Потому что я боялась, — сказала она. — Твоего отца. Тебя. Того, во что он тебя превращал. Я думала: если я вмешаюсь, он сделает хуже. Если я попытаюсь спасти тебя, он сломает Зуко. Если я выберу Зуко, он убьёт тебя. Я не могла выбрать. И поэтому я выбрала уйти. — Это было трусливо. — Да. Это было трусливо. И я расплачиваюсь за это до сих пор. — Она подняла глаза, и в них стояли слёзы — настоящие, влажные, дрожащие. — Я умерла, зная, что ты считаешь меня предательницей. Я умерла, зная, что ты никогда не простишь меня. И этот груз я ношу даже здесь. Даже сейчас. Азула смотрела на мать, и внутри неё что-то трещало — то самое, что держалось годами. Броня. Лёд. Огонь. Всё сразу. Она открыла рот, чтобы сказать «я не прощаю», — но слова не вышли. Потому что они были ложью. — Что мне сделать, — прошептала она, — чтобы ты ушла? Урса протянула руку и коснулась её щеки. Прикосновение было почти неощутимым — как дуновение ветра, как тень облака. Но Азула замерла, как будто её коснулось само солнце. — Простить меня, — сказала мать. — Простить меня, и я уйду. — Я не умею. — Ты научилась жить. Ты научилась любить. Научись и этому. Слеза скатилась по щеке Азулы — одна-единственная, горячая, непрошеная. Она не вытирала её. Просто смотрела на мать и чувствовала, как гнев — старый, привычный, ядовитый гнев — начинает отступать. Не исчезать, нет. Отступать, как отлив, как зима, как комета, которая ушла и оставила после себя чистое небо. — Я прощаю тебя, — сказала Азула. — Я не забуду. Я не сделаю вид, что всё было хорошо. Но я прощаю. Урса закрыла глаза, и по её призрачным щекам тоже потекли слёзы — или это просто был солнечный свет, дрожащий в пыли. Она поднялась — медленно, плавно, как поднимается дым над свечой, — и отступила на шаг. — Вот и всё, — сказала она. — Вот и всё, моя дорогая. Я горжусь тобой. — Ты никогда не говорила этого. — Я говорила. Просто ты не слышала. Она уходила — не таяла, не исчезала, а именно уходила, повернувшись спиной и шагнув в солнечный луч, падающий из окна. И чем дальше она была, тем прозрачнее становилась, пока не остался только свет. Только пыль. Только запах жасмина — последний, слабеющий, как вздох. Азула осталась сидеть на краю стола. В голове звенело — не больно, не страшно, а странно. Тихо. Так тихо, как не было никогда. — Ты в порядке? — раздался голос от двери. Сокка стоял там, прислонившись к косяку, и смотрел на неё. Он не спрашивал, с кем она говорила. Не спрашивал, плакала ли она. Просто ждал. — Я не знаю, — ответила она. — Я никогда не была в порядке. Но сейчас... — Она прислушалась к себе. — Кажется, да. — Она ушла? — Да. Кажется, ушла. Он подошёл и сел рядом с ней на стол. Их плечи соприкоснулись. Он не обнимал её, не говорил ничего ободряющего — просто был. И этого было достаточно. — Знаешь, — сказал он через минуту, — когда я думаю о маме, мне всё ещё больно. Прошло столько лет, а больно. Но теперь это не плохая боль. Это как... ну, как старый шрам. Он есть, но ты жив. — Ты говоришь как мудрец. — Я же сказал: нахватался от Айро. — Айро не говорил про шрамы. — Говорил. Просто я перефразировал. Она позволила себе короткий, тихий смешок — не саркастический, не холодный, а почти тёплый. Почти человеческий. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то, что пришёл. — Ты попросила. — Он пожал плечами. — Я же говорил: если ты попросишь, я рядом. Это работает. — Я редко прошу. — Я заметил. Но учишься. Они посидели ещё немного. Солнце поднялось выше, и пыль в библиотеке закружилась золотыми искрами. Азула думала о том, что Урса ушла, но оставила что-то после себя. Не голос. Не галлюцинацию. Просто... память. Ту, которую можно носить, не сгибаясь под её тяжестью. — Свитки, — сказала она наконец. — Они в кабинете отца. Нужно забрать. — Тогда пошли. А то солнце скоро сядет, а у нас ещё Омашу на очереди. — Ты помнишь про Омашу? — Я тактик. Я всё помню. Кроме дней рождений, названий улиц и того, куда положил носки. — Ты безнадёжен. — Знаю. Но ты всё равно со мной. Она встала, отряхнула пыль с колен и в последний раз обвела взглядом библиотеку. Книги. Стол. Солнечный луч. Всё на своих местах. — Прощай, мама, — сказала она тихо, и слова упали в пустоту, как камешки в воду. Ответа не было. Только тишина. Лёгкая, прозрачная, живая.

***

Вечером они покинули остров. Дирижабль поднялся над скалами, и Азула долго смотрела в окно, как дом её детства уменьшается до размеров игрушки. Сокка сидел рядом, рисовал в блокноте очередной чертёж — на этот раз, кажется, летающую лодку. — Ты никогда не достроишь ни одного из этих проектов, — сказала она, не оборачиваясь. — Дострою. Вот увидишь. — Я видела твой сарай. Он всё ещё без крыши. — Крыша переоценена. Сарай должен дышать. Она не ответила, но уголки губ дрогнули. Где-то в голове было тихо — впервые за многие годы. И в этой тишине она вдруг отчётливо, ясно поняла: тот голос, что мучил её, был не проклятием. Он был любовью, которая не умела выразиться иначе. Теперь любовь молчала. И это не было пустотой. Это было свободой.