Больше не больно

      Ужас и страх. Они всегда подкрадываются неожиданно. Нападают из-за угла, а потом разрывают тебя изнутри. Пронзают своими когтями насквозь, заставляя вопить от душевной боли. Боли, которую мало кто может вылечить. Мало кто может одолеть. Боли, которая словно прожигает тебя, а потом заставляет заледенеть. Первые мгновения этой пытки перенести сложнее всего, особенно когда ты уже чувствовал всё это. Когда этот раз не первый, и ты не можешь поверить в то, что он будет последним. Верить хочешь, но больше не можешь. И в этот момент приходит отчаяние. Ты больше не веришь ни во что. Думаешь, что единственное лекарство это смерть. Она словно вакцина помогает избавиться от всех земных проблем. Исцеляет, но не всех. Некоторые даже после её прихода вынуждены мучатся в одном из нескольких кругов Ада. Сгорать до тла, а потом воскресать и снова гореть. Но такие боли настигнут только тех, кто был грешен, а мучеников ждут блаженства, которые дарит Рай. Если бы все было так легко… Мир несправедлив. Бога нет. Большинство из нас будут испытывать мучения в жизни, а потом лежать в холодной Земле, а их тела будет уничтожать время… Жизнь несправедлива.

***

       — От девушки отойди, животное, — мужской голос был глубоким, словно принадлежал самому Праотцу.  — Слушай, парень, отстань. Она моя девушка, и она не против.  — Я, слава Богу, не слепой и прекрасно всё вижу. Но если ты вдруг оглох, то я повторю: руки от девушки убрал, — после этих слов тварь, которая удерживала меня всё это время ослабила хватку. А через пару мгновений он уже стоял, прижатый к стене, с заведенными над головой руками, — Я кажется тебе русским языком сказал… Али ты не местный? — незнакомец навалился на Серёжу, одной рукой удерживая его руки, а второй уперся этому козлу в спину.  — Местный я, местный! Отпусти меня! Ты знаешь кто я? — он уже почти пищал (Я бы тоже пищала, если бы меня кто-то к стене прижал, ещё и между лопаток локтем уткнулся. Ауч… Однако так ему и надо), — Да я тебя закопаю, урод!  — Ты даже от стенки отойти не можешь, как ты меня закапывать собираешься? — после этих слов мой спаситель повернулся лицом ко мне, — Я конечно понимаю, что это тупой вопрос, однако: С тобой всё нормально?  — Благодаря тебе, всё лучше чем могло бы быть, — голос срывался, но слезы не текли. Я наконец взяла свою верхнюю одежду и оделась, — Спасибо большое! Ты правда очень мне помог.  — Да все нормально, мне в радость. Я сейчас полицию вызову, ты напишешь заявление? Я посмотрела на Сережу: он сейчас такой беспомощный, жалкий, как я когда-то. Какой же я была дурой. Как я могла полюбить такое животное.  — Да, я напишу заявление.  — Прекрасно, меня кстати Джон зовут, — он достал телефон и набрал нужный номер. Но одна его рука всё ещё держала руки Сереже, — Алло, у нас тут падла одна, девушку изнасиловать пыталась, — он назвал адрес и посмотрел на меня, — Идти сама можешь?  — Могу, — какой-то ком застрял в горле.  — Замечательно, пойдем на улицу, а то в лифте душно, да и так проще будет, — он заломал руки Сергея и потащил его на улицу. А я поплелась за ним.       Мы простояли в полной тишине пару минут, а потом подъехала машина с мигалками.  — Постой здесь, а я его ментам сдам, — Джон повел Шельца к машине, а затем усадил его в неё. Дверь захлопнулась.  — Девушка, заявление писать будете? — один из блюстителей порядка обратился ко мне.  — Конечно буду, а есть другие варианты? — я спросила это с отвращением. Неужели он думает, что я просто сейчас дальше пойду? Этот козёл сломал мне жизнь, и теперь я сломаю его.  — Нет, что вы, пишите конечно, — он достал бланк, — Просто обычно девушки после такого стесняются об этом писать. Они боятся, что общество засмеёт их, а ещё страшнее обвинит и заставит забрать заявление. Потому что, как бы это не было прискорбно, большинство в нашей стране считает виноватыми именно девушек. Сама ходила, как падшая женщина, а теперь парню жизнь сломать решила. Что-то на подобии этого… — он замолчал.  — Мне плевать на общество. Такие как он должны сидеть, и я этому поспособствую, — отвращение в моем голосе нарастало с каждой минутой. Если общество стало похожим на стадо без собственного мнения, это не значит, что я буду одной из них. (Как Боженька смолвил)       Всё это действо не заняло много времени, и уже через треть часа мы были свободны.  — Я надеюсь, что ты сейчас домой пойдешь, — Джон посмотрел на меня с тревогой.  — А куда мне ещё идти? За ним что ли в полицию побежать, и забирать заявление? А потом в любви признаваться, — как же мне все надоели. Я просто хочу побыть одна. Послушать тишину. Забыться.  — Я не это имел ввиду… Но пойми меня правильно, я не могу тебя сейчас оставить в таком состоянии одну, — его голос был спокойным, но что-то выдавало его тревогу. Глаза. Они наполнены…болью. Что с этим парнем не так?  — Делай всё что хочешь, — полнейшее безразличие и больше ничего. Приставать он ко мне не будет, а если и будет, то я неплохо стреляю, а под подушкой у меня лежит прекрасный травмат. Украсть он тоже ничего не сможет, потому что лицо его я запомнила, да и полицейский участок в двух кварталах расположен.       Мы зашли в квартиру, и я сразу направилась в спальню. Руки засунула под подушку и лицом уткнулась в неё же.  — Ты чай будешь? — раздалось с кухни. Как быстро он освоился.  — Буду, мне без сахара, — пробубнила я в подушку.  — Хорошо, я его всё равно здесь не вижу, — какой однако прекрасный слух. Я услышала звук кипения чайника, а после до меня донеслось гремение посудой. (Разобьет ещё! Вот и доверяй после этого людям…) Через пять минут он уже стоял на пороге спальни, а в его руках были две кружки, — Можно войти?  — Заходи, — отпустила подушку и устроилась на кровати в позе лотоса. Он подал мне кружку, и мы минут шесть сидели в тишине. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается…        — Прости меня за такой вопрос, но всё же: Ты была знакома с тем подонком? — вопрос был адресован мне, а вот его взгляд был направлен на кружку.  — Да, мы встречались… — голос стал хриплым.        — Сереж, я не умею лазить по канату, — в голосе проскакивали нотки страха. В институте заставили сдавать зачёт по физ.-ре. Я могу пробежать километр, прыгнуть в длину, кувыркнуться на брусьях, встать на мостик, но вот на канат залезть я не могу.  — Да не парься ты, в зале мы одни, так что раскачивать канат пока ты на нем никто не будет, дергать за ноги тебя тоже никто не собирается, короче лезь давай, — с улыбкой сказал этот «тренер». В зале мы и правда были одни, Сержа попросил тренеров, чтобы они дали нам возможность позаниматься, ну они и дали.  — Я с него свалюсь и получу сотрясение мозга, — я пыталась настоять на своем, но понимала, что успехом это не кончится.  — Если ты свалишься, то я тебя поймаю. Тебе не будет больно. Я рядом, а это значит, что ты в безопасности. Я не позволю кому-то или чему-то причинить тебе боль, и сам никогда не причиню. Верь мне, — он прижал меня к себе.        — Как я могла тебе поверить? — в первый раз за такое количество времени к моим глазам подступили слезы.  — Ну ты чего? — Джон притянул меня к себе, — Всё будет хорошо, не плач, — он начал поглаживать мои волосы, а я уткнулась ему в грудь, и из моих глаз хлынули слезы.        Мы просидели так долго: слезы кончились, и я просто тихо всхлипывала, мою голову всё так же нежно гладили. И наконец-то за всё это время я почувствовала покой и умиротворение.  — Я понимаю, что тебе больно. Понимаю, что тебе тяжело об этом говорить. Но тебе нужно высказаться, иначе этот груз навсегда останется на твоих плечах, а со временем он будет только расти.  — Я понимаю, я всё понимаю. И я расскажу, но обещай не перебивать меня, хорошо?  — Я клянусь тебе, — и он замолчал. А я начала свой рассказ с самого начала, я начала чувствовать легкость. Что-то тяжелое сваливалось с меня. Я говорила долго, а он молчал. Даже когда я затихала, чтобы настроится на продолжение, он не издавал ни одного звука.        — А сейчас мы сидим здесь, и я всё это тебе рассказываю, — я выдохнула.  — Теперь я понимаю, со мной поступали так же. Я знаю это чувство, мне оно знакомо, — и он снова замолк.       Мы просидели так долго. Часы уже показывали семь часов вечера. А затем он попрощался и ушёл.       Одиночество снова сжало меня в своих объятиях.