Я хочу отсосать тебе, Эдс!

      Всем известно, что Ричи Тозиер и Эдди Каспрэк лучшие друзья. Всем жителям чёртового гниющего Дерри. Известно в частности потому, что Ричи-балабол к своим неполным тринадцати годам успел прославиться на всю округу, когда на Дне города стащил у организаторов праздника рупор и носился до упадка сил по всему Бэсси-парку, выкрикивая пошлые шутки, заслышав которые, взрослые его обычно лупили по губам, а дети затыкали уши и отворачивались, неодобрительно качая головами, — но отворачивались на самом деле лишь для того, чтобы отвести от себя подозрения в плохом поведении и незаметно хихикнуть в кулак. А к его шестнадцати годам во всём вонючем Дерри не осталось ни одного человека, кто на своей шкуре не испытал бы всю мощь угарного (отвратительного, грубого, тупорылого) юмора сорванца Ричи Тозиера. Глядя на вечно больного Эдди, который либо сам мотался за болтуном-другом, либо которого болтун-друг неустанно таскал за собой, весь Дерри только снисходительно, жалостливо вздыхал: дикой дружбе ничего не чуждо.       В свою очередь, Эдди Каспбрэку, добровольно водившему дружбу с Ричи, доставалось от последнего поболе всех. Такими яростными и остроумными (как казалось только ему одному) шутками Тозиер не одаривал ни одну душу — живую или мертвую, каких в Дерри было хоть отбавляй. Своего рода, это был комплимент.«Подать ингалятор, Эддичка? Отсоси — потом проси!» — кричал Ричи, порой задыхаясь от собственного острословия так сильно, что казалось, будто ингалятор нужен никому другому, как ему самому. В присутствии лучшего друга астма Эдди, чего уж греха таить, всегда только усиливалась.       Но особенно Тозиера-балабола волновала славная (толстая, приставучая, вреднющая) матушка Эдди. О, миссис Каспбрэк, кажется, ни на минуту не покидала вечно тужащийся над генерацией новых, неповторимых (всегда одинаковых) острот мозг Ричи, а коронная фразочка «мамаша Эдди» словно бы и вовсе каждую секунду волчком вертелась у него на самом кончике языка, готовая тотчас же с него сорваться.       Да, Эдди был любимчиком насмешек Ричи — и привык мириться с этим.       Разумеется, активная и очень старательная работа языком единственного (и неповторимого) отпрыска семейства Тозиер никогда не оставалась без вознаграждения. Форма его зависела разве что от того, в чью сторону порхнула (с реактивной скоростью понеслась) свежая, ещё пахнущая извилинами Ричи шутка. Иногда его с криками выгоняли из магазинов и кафе, и бедному Эдди Каспбрэку приходилось по несколько дней замаливать грехи друга, только чтобы их пустили ещё раз съесть самое вкусное мороженое во всем городе. Иногда Ричи получал публичные выговоры и обещания сослать его на исправительные работы. Благо, деррийский народ так легко отчего-то забывает или закрывает глаза на всё плохое, что ни одному из этих обещаний так и не суждено было сбыться: даже когда Ричи ночью пробрался в кабинет директора и несколько часов раскуривал конопляный бонг и на следующий день забарахлившая вентиляционная система разнесла вонь травы по всей школе.       А иногда — признаться, очень часто — Ричи получает по полной программе (Привет, Генри Бауэрс и его стадо тупоголовых ослов! (не в обиду ослам, конечно)). Они бьют его в углах коридоров на переменах; на заднем дворе в обеденные перерывы; а бывает, Генри Бауэрс самолично, что, безусловно, не может не льстить, караулит Ричи в туалете во время уроков, когда замечает, что Эдди весь день поит его водой («Тебе необходимо поддерживать водный баланс, придурок! Ты же не хочешь видеть на своём лице гнойные прыщи и акне!» — «Нет, Эддичка, это ты не хочешь видеть на моем прекрасном лице мерзкие прыщи и акне! Дай сюда стакан!»).       В школе Генри бьёт с умом: он никогда не трогает лицо. Его тумаков никогда не видно, а ябедничать, задирать футболки и стаскивать штаны с посиневшей задницы — унизительное, последнее занятие, которым и Ричи не стал бы себя утруждать. Генри пинает в живот, под рёбра, давит кисти и пальцы своими громоздкими лапищами в жутких старых кедах, в которых он как будто нарочно ходит по всякому деррийскому дерьму, но лицо — по крайней мере, лицо Ричи — не трогает (вероятно, потому что его, Генри, отец лечит зубы у доктора Тозиера).       Еженедельные побои Ричи, как ни странно, приносят больше боли его лучшему другу, чем ему самому. Эдди с примерным смирением терпит краснеющие ушибы на коленях и царапины на локтях Ричи по понедельникам, когда Рыгало Хаггинс не пропускает ни единой возможности толкнуть того в коридоре или подставить подножку на лестнице, и с неконтролируемым ужасом ожидает пятниц, по которым ослам Бауэрса вздумывается раскрасить Тозиера синими, фиолетовыми и жёлтыми синяками, а иногда и бордовыми кровоподтеками, просто потому что подходит конец учебной недели. И хотя Эдди прекрасно знаком с расписанием и сценариями избиений, а его чувствительность к опасности позволяет с самого утра безупречно определить настроение Генри даже со спины, он всё равно ревностно ругается, машет руками и нервно сплёвывает по пути домой после уроков. Ричи в это время обычно просто идёт рядом и прижимает к ушибам холодную минералку, которую Каспбрэк неизменно покупает ему в ближайшем же к школе магазине.       Эдди предпочитает подлатывать тумаки друга на своей территории, и Ричи бывает в пропахшем витаминами гнёздышке («Почему мамаша Эдди вечно сидит дома в этом старушечьем кресле? Насиживает своему цыплёнку место, чтобы он себе член не застудил?») Каспбрэков даже чаще, чем в своей комнате. Поэтому Эдди почти каждый день приходится забивать на гордость и целовать мать в щёку на глазах лучшего друга, а потом терпеть унизительные шутки, пока они поднимаются в ванную на втором этаже.       Зато там — в ванной на втором этаже — Эдвард Каспбрэк настоящий бог. Ванная на втором этаже — это его королевство, его среда обитания. Кажется, что запасы фармацевтики, медицинских повязок, профилактических и противоаллергенных средств там не уступают больничным. И Эдди, мать его, Каспбрэк, если ему завязать глаза, может за три секунды на ощупь отличить «Мусинекс» от «Туссин» и «Викс ДэйКвил» от «Викс НайтКвил». Ричи терпеть не может ванную на втором этаже.       Затем начинаются медитативные лечебные процедуры. Медитативные, разумеется, только для Эдди. Для Ричи же это сплошная мука. Во-первых, «Ну, Эдс, тебе осталось мне только задницу начать подтирать, и ты станешь точь-в-точь как твоя мамаша». Во-вторых, запахи медикаментов так настойчиво напоминают отцовскую клинику (а Ричи терпеть просто ненавидит все эти «унылые дерьмовые лечебки Дерри — клянусь, они ничем не лучше канализационных стоков»), что Тозиер с трудом заставляет себя сдерживать рвотные позывы. В-третьих, сидеть на холодном бортике чугунной ванны, пока Эдди то ковыряется в одной из тысячи своих аптечек, то промывает и обрабатывает ссадины, в полной тишине, потому что «Заткнись, Балабол, иначе я сам тресну по твоей безмозглой башке,» — так утомительно, что Ричи готов выть от скуки. Единственное, что он может, — это наблюдать, как его лучший друг сосредоточенно колдует с пластырями и йодом, сдвинув тёмные брови и ненарочно надув нижнюю губу.       На самом деле, иногда Эдди казалось, что придётся открывать новый счёт в аптеке. Оправдания, куда так стремительно уходят пластыри, перекись, бинты, мази, а иногда и обезболивающие закончились ещё в самом начале шестого класса, когда Ричи полностью осознал божественное начало собственного остроумия и навсегда развязал свой длинный язык. Эдди ненавидел Ричи за то, что тот всегда нарывается на неприятности, но считал своим долгом расхлёбывать их последствия.       Дело в том, что, вообще-то, по большей части он не получает тумаков только благодаря Ричи, потому что Ричи щитом подставляет собственную шкуру. Очевидно, что такой слабак, как Эдди-маменькин-сынок-Каспбрэк, — самая лёгкая мишень, которая когда-либо только могла попасться на пути здоровых тупоголовых парней. Эдди и сам понимает, что его бы мутузили и прогибали, — а если б он не прогибался, то мутузили бы снова и в два раза сильнее того, — если бы не Ричи. Своей эксцентричностью, необдуманными, но решительными выкриками и дерзким, но якобы невинным взглядом Ричи Тозиер перетягивает всё внимание на себя. И все кулаки бьют именно по его бокам. Эдди же — его тень, незаметная и потому неприкасаемая. Зачем пинать молчуна, если перед лицом маячит четырехглазый зазнайка, позабывший своё место (на минуточку, на самом дне) в иерархии школы?       Но конечно, если Ричи били уж очень сильно — невыносимо сильно, как казалось Эдди, — он неизменно вступался. Бесполезно, бессмысленно, но вступался — и тогда часть тумаков приходилась уже на его бока. В такие дни Тозиер первым влетал — нет — врывался в гнёздышко Каспбрэков и ураганом проносился мимо миссис Каспбрэк, так что она успевала разве что недовольно прицокнуть своим жирным неповоротливым языком. Эдди в это время незаметно проскальзывал вверх по лестнице, перепрыгивая скрипучую ступеньку, третью снизу, и закрывался в ванной на втором этаже, ожидая, пока Ричи не постучит в дверь. Потом Эдди привычно усаживал друга на край чугунной ванны, краска на котором уже начала облупляться — по правде говоря, из-за нервов и скуки Ричи, который во время процедур вечно ковыряет её своими короткими ногтями. Если Эдди прилетало в поясницу и ему несподручно было самостоятельно справиться с ушибами, Тозиер из чувства вины (не уберёг, навлёк беду, облажался) обязательно сам брался за мази и это уже Эдди садился на край чугунной ванны. И именно в эти моменты, глядя на избитого лучшего друга и вдыхая отвратные запахи фармацевтики, Ричи больше всего ненавидел эту дурацкую (ублюдскую!) ванную на втором этаже.       Однако уж если быть совсем откровенным и не кривить душой, надо сказать, есть кое-что, что заставляет Ричи если и не любить её, то желать оказаться в ней. Кто знает, быть может, именно поэтому он предпочитает получать по своей тощей заднице сверхурочно. Это сложно объяснить, и, честно говоря, Ричи это не совсем нравится, честно говоря, он даже никогда не порывался объяснять это и вообще предпочитал забывать об этом сразу, стоит только двери в ванную на втором этаже закрыться за его спиной и закупорить в своих стенах мерзкую больничную вонь.       ...но боже, как же ему нравится смотреть, как чертов Эдди Каспбрэк, его лучший друг, сидит на холодном кафеле в его ногах и лепит пластыри на безнадёжно разбитые, незаживающие колени. Как же ему нравится смотреть на Эдди в его ногах.

Прости, Господи, душу грешную порочного юнца.

      «Надеюсь, Стэн помолится за меня своему дружку Иисусу».       Ричи оставлял это в вонючей ванной на втором этаже. Ему совсем не составляло труда выкинуть это из своей головы, переступая её порог. Наверное, это прочно привязалось к запахам той ублюдской комнаты. Наверное, это ублюдские запахи вызывают лёгкое помутнение. Да, это всего-навсего ублюдская вонь санитарии. Всё в порядке Рич, а не проведать ли тебе, как там поживает мамашка Эдди?       В школе банду Генри обязательно разгоняют, а во внеурочное время, слава Иисусу, Ричи хватает ума не попадаться на глаза Бауэрса.       Хотя хватало его не всегда.       Однажды Эдди и Ричи ходили на вечерний сеанс в кинотеатр «Аладдин» по Центральной улице: ели сладкий попкорн и смотрели какую-то дурацкую комедию — подстать шуткам Ричи. Август был в самом разгаре, и дни уже давно шли на спад, но вечера оставались на удивление тёплыми. Уже после сеанса они возвращались домой, и раскрасневшийся, буйный от восторга Ричи с чувством выражал своё мнение о просмотренном фильме и выразительно размахивал руками с липкими от карамели пальцами. Эдди не хотел, да и при желании бы всё равно не смог и слова вставить, а Ричи только и успевал поправлять то и дело сваливающиеся очки. И хотя Дерри не самое лучшее место для детей и вечерних прогулок, тем более летом (о чём оба они, конечно же, знали), в воздухе витало спокойствие, и ребята не нагоняли на себя лишнего страха. Им просто хотелось хорошо провести вечер.       ...пока вдруг не послышались нервные интонации Генри Бауэрса. Он отчаянно ругался в узком, почти неосвещенном переулке между рестораном мексиканской кухни и пиццерией, куда все школьники часто заглядывали после кинотеатра, если в карманах всё-таки находилась какая-то мелочь. Эдди уже было приготовился незаметно, словно случайная тень, проскочить переулок и сразу скрыться за углом пиццерии, но Ричи, чёртов, мать его, Ричи Тозиер, только что посмотревший в кинотеатре тупую комедию и будто абсолютно убежденный, что за это время стал ещё остроумнее, остановился прямо посреди двух зданий на жёлтом, как двухдневная моча, пятне фонарного света.       «Эй, мудозвон, кончай уже орать на мусорные баки и дай людям поспать! Погоняй, наконец, свой сморчок и расслабься!»       Эдди только успел судорожно схватить друга за запястье и потянуть назад в тень, — но было уже поздно: слова слетели с блестящих от жира губ Ричи, и здоровяк-Генри пошёл на них, как бык на красную тряпку.

«Бип-бип, Ричи!»

      Честно говоря, никто из них так и не смог потом сказать, как они унесли ноги. Наверное, потому что они их и не унесли, а попали под такую славную раздачу, что после неё-то Ричи и заикнулся про себя больше не лезть на рожон за пределами школы. Бауэрс в порыве бешенства так стремительно опрокинул Ричи на асфальт и начал пинать под рёбра, что никто из них даже сообразить не успел, что произошло. Эдди, так и оставшийся стоять в тени, беспомощно открывал и закрывал рот, как рыба, угодившая в сеть, и опомнился только через семь секунд. Скрюченный на земле Ричи, защищающий голову и сжимающийся с каждым ударом ботинок всё больше, и Генри, брызжущий слюной и полностью ослеплённый яростью, произвели на него такое впечатление, что он, пятясь назад, чуть было не свалился в открытый канализационный люк (и с чего ему быть открытым?..). Окончательно перетрусившего, в чувства его привели источаемые снизу зловония и мерзкая слизь, запачкавшая руку. Он сразу бросился в пиццерию за помощью.       После этого случая Эдди выхаживал друга полторы недели, пока гематомы на нижних рёбрах и пояснице наконец не начали проходить, а весь следующий месяц и вовсе ни на шаг не отходил от него. Ричи напрочь отказался показываться в больнице и даже сообщать о случившемся родителям: якобы не их ума дело и если они узнают, то будет только хуже. Лицо его осталось почти нетронутым: только мелкие царапины и несколько ссадин, — а остальное скрывала одежда и прекрасное актёрское мастерство. Эдди поначалу, глядя на здоровые фиолетовые отёки, чуть ли ни на коленях умолял сходить ко врачам. Сначала умолял, потом ругался, злился, почти драл на себе волосы, кричал, что ненавидит Ричи за эту халатность по отношению к его, Эдди, стараниям и прежде всего к своему здоровью.       «Ты справишься сам, я полагаюсь на тебя, потому что доверяю тебе, Эдс. Слушай, ты что-то там посмотрел, пощупал, что, кстати, было достаточно больно, а ещё у тебя были отвратительно холодные и дрожащие руки, ну не важно, — так вот, ты посмотрел, пощупал и сказал, что ничего не сломано. Тогда зачем тут врачи, Эдс? Выходит, это просто большой синяк. Да, выглядит он жутко и болит отменно, но это всего лишь синяк. Ты с этим справишься».       «О нет, Ричи, это не просто какой-то большой синяк. Это гематома второй или третьей степени, мать твою!»       «Ты справишься. В конце концов, не зря же мамаша растила тебя таким конченым задротом во всякие болячки».       И вот Эдди ругался, кричал, драл волосы и ненавидел, но продолжал проверять каждую царапину, добросовестно и минута в минуту исполнять все свои медицинские ритуалы, взбивать подушки и кормить душистым бульоном. Потом начал помогать принимать тёплые ванны и тщательно отслеживать, как с гематом сползают фиолетовые тени и наползают — жёлто-зелёные. Первое время, пока Ричи еле ходил и поворачивался, он жил у Эдди в комнате: упросили родителей на ночёвку, затянувшуюся на неделю с хвостом. Ричи многих сил стоило отыграть перед предками убедительную беззаботность, а Эдди хватило пару раз чихнуть при матери, чтобы не ходить в школу.       «Ты отличная сиделка, Эдс. Я бы даже взял тебя как содержанку».       «Ради всего святого, Ричи, просто заткнись».       Эдди начисто отказывался отходить от него, поэтому за дополнительными медикаментами и рецептами в аптеку ходил Билл Денбро — их общий друг. Фармацевты Дерри были знакомы с ним не хуже, чем с именитой в больничном сообществе семейкой Касбрэков: бедняга потерял младшего брата и помешался рассудком, так что психиаторы два года выписывали ему нормотимики и нейролептики, и он до сих пор не слезает с антидепрессантов. Иногда к ним заглядывал и Стэн Урис — ещё один школьный неудачник, «очередной поехавший придурок», как его называл Ричи, а ко всему прочему еврей («Не уверен, что самый натуральный, но готов спорить на свою шкуру, что это самый еврейский еврей, которого я видел!»). Они приносили конспекты по химии и биологии, потому что Эдди очень любил эти предметы, и приносили новые кассеты, комиксы и пластинки, потому что всё, что было у Эдди, Ричи видел и слушал уже по крайней мере две тысячи раз. Так что Ричи был благодарен. Он бы ни за что в жизни не признался в этом, как не признался бы в том, что на самом деле ему блевать охота от гиперзаботливой и суперуродливой мамаши Эдди, но он был благодарен всем этим «трём конченым задротам с повёрнутыми крышами, которым только в больничке лежать да света белого не видеть».       Днём Ричи много спал, и Эдди оставалось только читать медицинские журналы и караулить пробуждение друга, чтобы сразу подсунуть ему стакан минералки и побежать за бульоном на кухню. Вечерами он принимался менять повязки и осматривать впавший живот и обтянутые узорами потемневшей, цветной кожи рёбра. У Эдди почему-то, он сам не знает почему, вечно дрожат руки, когда он принимается лечить Ричи. Когда же он касался цветущих синяков на теле Тозиера, у него и вовсе спирало дыхание. Он привык объяснять себе это страхом причинить ещё большую боль. К ночи же, когда измученного заботами и переживаниями о друге Эдди уже клонило в сон, на Ричи нападала привычная ему бессонница. О ней он предпочитал умалчивать, чтобы только не расстраивать друга лишний раз. У себя он смотрел бы сейчас «Звёздные войны» или листал отцовский журнал для взрослых, но здесь мерное сопение Эдди под боком и его тепло дарили какое-то странное спокойствие и ощущение дома, поэтому бессонница была последним, что его волновало.       Вот только в одну из первых ночей он отдал бы всё что угодно, лишь бы спать тогда непробудным сном и не слышать, как его друг, его лучший друг Эдди Каспбрэк, давится всхлипами и содрогается от немых рыданий, убеждённый, что Ричи объят царством грёз. Тем вечером Эдди снова умолял его поехать в больницу, и, упорно получая в лицо отказ и это упрямое «Ты справишься сам», он так обозлился, что вернулся в комнату только тогда, когда Ричи, по его расчёту, должен был уже спать. Именно в этот момент, ощущая крупную дрожь угловатой мальчишеской спины друга, младший семейства Тозиер поклялся себе никогда в жизни больше не попадаться Бауэрсу за пределами школы.       Но он не единственный, кто кое-что однозначно решил для себя после того случая.       — Эй, Эдс. Глянь-ка, — прохрипел на третий вечер после побоев Ричи. Отечность более-менее спала, на него уже хотя бы можно было смотреть без ужаса и поднимающегося приступа астмы.       Эдди коснулся протянутой ему руки. На запястьях краснели полоски царапин и рдело пять мелких синяков, которые, так он думал, Ричи получил, пока валялся на асфальте под ботинками ублюдка-Бауэрса. Эдди трижды обработал эти царапины, ещё пока они добирались до дома, опасаясь, что Ричи порезался битым стеклом.       — Это ты так схватил меня за руку, когда я обозвал Бауэрса долбо…       — Мудозвоном, придурок. Ты назвал его мудозвоном, — Эдди улыбнулся, с неуловимой тоской ещё раз взглянул на тонкое запястье и одними губами прошептал «Прости».       Что ж, с тех пор Эдди всегда держится поближе к рукам Тозиера, чтобы оставить на его запястьях синяки и вмятинки от ногтей прежде, чем тот успеет сказать что-нибудь лишнее.       Ричи было четырнадцать, когда ему снова сломали очки и он решил больше не утруждать себя заменой стекол. В пятнадцать же Ричи и вовсе перестал их носить — уж слишком часто его толкали и слишком часто они вместе с ним летели на кафель, или асфальт, или плитку, или что, чёрт возьми, угодно ещё, — и начал привыкать к контактным линзам. Поначалу глаза слезились, пальцы не слушались, а веки постоянно судорожно смыкались, и каждое утро Ричи убивал по пятнадцать минут на то, чтобы вставить их в глаза и проморгаться, — и, несмотря на все эти старания, всё равно весь следующий час ходил с раскрасневшимся белками. Его бесило, нет, просто выбешивало, что нужно постоянно мыть руки, а потом, полуслепому, пытаться прилепить прозрачные линзы на чёртово глазное яблоко, от которого всё равно нет никакого толку без этой идиотской склизкой плёнки. Да, признаться, первые три дня Ричи просто выл от бешенства.       К своим шестнадцати с хвостом Ричи вытянулся, обзавёлся скулами, выровнял по настоянию отца зубы, стал будто бы ещё бледнее и, кажется, совсем перестал бывать у парикмахера: смольные кудри оказались ещё более еврейскими, чем у самого Стэна Уриса («Эй, а ты уверен, что тебе не делали обрезание?» — как-то раз пошутил тот, в ответ на что Ричи просто взял и спустил штаны. — «Доволен, сморчок?»).       К своим неполным шестнадцати Эдди так и остался самым низким, самым упитанным («Эддичка, тебе нужно больше кушать!») в компании и, пожалуй, даже ничуть не раздался в плечах.       «Ну что, Эдс, уже решил, как будешь День рождения праздновать? Я тут подумал, может, ты просто свалишь и мы поразвлекаемся с твоей мамкой?»