Архитектура для начинающих

Ольга действительно родилась в том северном городе, раскинувшемся на болотах, среди гранитных набережных и строгих фасадов. Для Софьи Игнатьевны, её двоюродной бабушки, которая стала для девочки матерью, отцом и всем остальным миром, этот город всегда оставался Ленинградом, несмотря на все его переименования. Она произносила это название с едва уловимой торжественностью, будто напоминая, что в нём заключено нечто большее, чем просто географическая точка. Ленинград был её первой и единственной любовью. Софья Игнатьевна осталась вдовой ещё в молодости. Муж, инженер, умер внезапно, оставив её в одиночестве. Единственный сын, едва повзрослев, уехал в Австрию, где обзавёлся семьёй и новой жизнью, в которой для матери нашлось место лишь на открытках к праздникам. Но Софья никогда не роптала. Она любила свой город слишком сильно, чтобы подумать о переезде. Этот город был её вселенной, её смыслом, её домом. Величие его архитектуры, тишина его аллей, воспоминания — всё это было вплетено в ткань её существования. Она не могла оставить его, как не могла бы оставить своё сердце. Когда брат попросил её приютить беременную семнадцатилетнюю Дашу, племянницу, Софья Игнатьевна согласилась без колебаний. Родственные узы были для неё священны, хотя сама Даша вызывала у неё мало симпатии. Глупая и вечно хмурая, эта девочка, по мнению Софьи, не понимала ни своего положения, ни ответственности за будущую жизнь. Софья видела в ней лишь досадное напоминание о том, как далеко молодёжь ушла от тех идеалов, что она сама так высоко ценила. Когда в доме появился ребёнок — крошечный, беспомощный, сопящий комочек, — Софья Игнатьевна вдруг почувствовала странную привязанность. Но это была не та привязанность, которая рождается из любви. Это было нечто холодное и строгое — чувство ответственности. Она смотрела на младенца и видела не будущее, а долг. Кто-то должен был вырастить его, направить, воспитать. И конечно, этим кем-то должна была стать она. Молодая мать с радостью передала эту ответственность. Ребёнок ей мешал. Она сама была ещё ребёнком, неготовым к материнству. Роман с Ромео — так Софья презрительно называла отца девочки — стал для Даши ошибкой, которую она хотела бы забыть. И она вычеркнула её, так же как вычеркнула из своей жизни новорождённую дочь, оставив девочку на попечение двоюродной бабушки и исчезнув. Софья Игнатьевна не пыталась уговорить племянницу остаться. В глубине души она даже испытывала облегчение, что та ушла. Теперь она могла полностью сосредоточиться на воспитании ребёнка. Но её методы были далеки от нежности. Софья воспитывала Ольгу так, как воспитывают солдат. Дисциплина, порядок, ответственность — эти слова стали главными в их доме. Ещё в детстве Ольга научилась не шуметь, не капризничать и понимать, что просьбы бесполезны. Софья не баловала её. Подарков не было, как и ласковых слов. Единственное, что Ольге доставалось, — это занятия и долгие прогулки по городу. Софья водила её по узким улочкам, рассказывала истории о старых домах, показывала архитектурные шедевры, которые, казалось, сами говорили с ней. Эти прогулки стали для Ольги единственной формой тепла, которую она получала от своей строгой наставницы. И возможно, именно тогда, шагая по брусчатке и слушая, как Софья говорит о городе с той любовью, которую никогда не дарила ей самой, девочка начала впитывать эту любовь. Город стал для неё тем, чего она не получала от людей: домом, укрытием, смыслом. Семь лет под крылом Софьи Игнатьевны оставили неизгладимый отпечаток в душе Ольги. Она выработала поистине стальной характер, научилась держаться на расстоянии от людей, а также видеть в архитектуре больше, чем просто здания. Она видела в них истории, судьбы, силу, которая переживает время. Эта сила стала для неё ориентиром. В выборе будущей профессии сомнений не было. Было иное, в чём Ольга вряд ли отдавала себе отчёт, — создавая новые жилые районы, она словно пыталась компенсировать то, чего ей не хватало в детстве: уют, заботу, любовь. Любовь в их семье понимали своеобразно — не как тепло и нежность, а как долг, пропитанный непоколебимой ответственностью. Ольга выросла в этом убеждении, такие слова, как «обязанность», «уважение», «честь», звучали чаще, чем «счастье» или «радость». Любовь в их фамильной трактовке была суровой, строгой, почти безликой и не оставляла пространства для слабостей. Сейчас, отдав долг уважения родственникам, тоже приложившим свою тяжёлую руку к её воспитанию, Ольга направлялась в офис. Но внутренний дискомфорт, как обычно, не отпускал. Напутствия и благословения, прозвучавшие в семейном кругу, всё ещё эхом отзывались в голове. Их тон, излишне эпичный и важный, словно пытался увековечить её в бронзе раньше времени. «Так заживо и застынешь на пьедестале от непомерного пафоса», — с мрачной иронией подумала Ольга. Она отчаянно нуждалась в глотке свежего воздуха, чего-то лёгкого, непринуждённого, далёкого от семейных ценностей. Поэтому, вместо того чтобы следовать по намеченному маршруту, она свернула и решила заехать в кафе — пусть ненадолго, но хоть немного заразиться там лёгкостью бытия. Подъехав к знакомому торговому центру, Ольга припарковалась, чувствуя, как холодное зимнее утро проникает в салон машины вместе с тяжёлыми мыслями. Она вышла из автомобиля, и взгляд вдруг зацепился за девушку, идущую в том же направлении. Ольга присмотрелась. «Это она?» Незнакомка из вчерашнего солнечно-ледяного хаоса и сегодняшнего «фото за четыре минуты» опять выглядела совершенно иначе. Простая одежда — тёмная куртка, джинсы, удобные ботинки — делала её неприметной. Незнакомка будто специально старалась слиться не только с серой толпой, а сразу с городским пространством, чтобы по максимуму раствориться, но Ольга всё равно узнала. Та же осанка, лёгкость движений и это странное чувство, которое словно касалось её изнутри, когда она смотрела на эту девушку. Неужели случайности действительно неслучайны? Ольга остановилась, исподволь рассматривая со стороны. Капюшон незнакомка надвинула поглубже, явно выстраивая стену между собой и окружающими. И сама, стараясь не выглядывать из-за этой стены, шла в сторону торгового центра не прямо вслепую, но словно ведомая автопилотом — привычно, не обращая внимания ни на что вокруг. Ольга мысленно усмехнулась этой «строительнице» и сделала шаг навстречу. — И снова здравствуйте! — Та самая обладательница стильных ботинок вновь оказалась у Риты на пути. Рита остановилась. Вежливость не позволяла пройти мимо, но и подходящего ответа в голове не находилось. В итоге она просто подтвердила: — Снова. Да. — Я шла в кафе, — сказала Ольга. — Вы тоже туда? Идёмте вместе? Не совсем обычно или даже совсем не обычно, но для отказа Рита не нашла повода. Тем более что она действительно спешила в кафе, но скорее чтобы скрыться от посторонних глаз, чем чтобы встречаться с теми, из-за кого ей до сих пор было мучительно стыдно. Сдав пост в фотостудии, Рита убежала разбавить приступы стыда местным кофе, и вот… В кафе царила суета: людно, шумно, как-то бестолково-радостно. Возможно, от сквозящего сквозь февраль весеннего настроения, возможно, от ароматов свежих кофе и выпечки. — Могу я угостить вас? — вдруг предложила Ольга, когда они подошли к стойке. Рита удивлённо посмотрела на неё, опуская капюшон, и закусила губу. — Не смущайтесь, — улыбнулась Ольга. В её тёплой улыбке не было подвоха. — Я просто хочу загладить неловкость, которую сама же сегодня спровоцировала, а потом позорно сбежала. Да и, признаться, мне интересно пообщаться с новым человеком в этом городе. Рита не знала, куда деть глаза и как себя вести в этой странной ситуации, где всё прилично, но в жар бросает, и только спросила первое, что пришло на ум: — А давно вас здесь не было? — Лет восемь, наверное. — Ольга задумалась. — Или больше? — Тогда я, выходит, более местная, чем вы. Последние восемь-десять лет я жила здесь. — Рита чуть внимательнее взглянула на Ольгу. — Но вас всё равно нельзя назвать городчанкой. — Это комплимент? — Ольга приподняла брови, её улыбка стала чуть лукавой. Смущение Риты подалось в румянец, но его вполне можно было объяснить свежестью улицы, с которой только что вошли в тепло. Труднее было объяснить недостаток слов — на языке не осталось ни единого. — Так что, кофе? — спросила Ольга, так и не дождавшись ответа. Рита улыбнулась, кивнула и вспомнила: — Угощайте! Ольга тоже со смешком кивнула, уточнять предпочтения новой знакомой не рискнула, заказ сделала на свой вкус. Два латте, нежные десерты и столик у окна, в дальнем углу. Когда они уселись, Ольга сбросила куртку и тут же перешла к делу: — Итак, что привело вас сюда? Рита хитро улыбнулась. Получив фору, она умудрилась обернуть былую растерянность в находчивость: — А что заставило вас уехать? — Так нечестно! — засмеялась Ольга. — Но я отвечу. Тяга к знаниям! Рита согласно кивнула: — Вы уехали поступать? — «Вы» звучит дико. Не находите? — озвучила Ольга общую мысль. — Либо меня слишком много, либо нам по пятьдесят лет. Я Ольга, — то ли по-пацански, то ли по-деловому протянула руку. — Р… ита, — вновь неуверенно и даже с лёгким заиканием ответила Рита. Рукопожатие сбило её с толку и одновременно добавило реальности происходящему — тёплая, крепкая ладонь (должно быть, пахнет крепким кофе). — А я, напротив, училась здесь. — Откровенность за откровенность. — Политехнический? — догадалась Ольга. — Да. — С бессменным ректором Павлом Юрьичем во главе? — Ольга отпила кофе, не такой ядерный, как у Анны Николаевны, и слава богу. — Осторожнее, — засмеялась Рита, пробуя десерт. — Он мой отчим всё-таки… — Не может быть! — громко воскликнула Ольга, удивлённая до глубины души. Спохватилась: — Ваша мама, должно быть, потрясающе отчаянная женщина! Рита лукаво засмеялась: — Ваша? — Прости, на «ты» после этого язык не поворачивается. — Ольга развела руками. — Как ей это удалось? Рита пожала плечами: — Говорят, что с первого взгляда. Она преподаёт там высшую математику. — У-у-у, царица наук! — Ольга тоже надкусила десерт. — Вкусно, и… тогда понятно, и это самая потрясающая новость о Городке за все последние восемь-десять лет! За смехом открыто смотрели друг другу в глаза, что несвойственно для обеих в обычной, повседневной жизни. Было до странности легко, несмотря на нестандартность ситуации. «И что такого?» — запоздало задалась вопросом Рита. «Мы просто пьём кофе», — сама себе ответила Ольга. — У ва… тебя здесь родные? — уже проще рождались вопросы. Ольга подтвердила и попутно честно покаялась: — Да, бабушка с дедом, но я их очень редко навещала. Иногда звонила. Рита посочувствовала и словно сняла её вину: — Значит, причина возвращения?.. — Работа. Чёрт! — Телефонный звонок резко поставил разговор на паузу. Считав имя абонента, Ольга досадливо поморщилась, но не сбросила. Рита восприняла это намёком. — Не буду мешать. — Она поднялась, подарила прощально-тёплую улыбку. — Спасибо за кофе. Я очень рада знакомству! — Спасибо, Рита. Взаимно. Хорошего дня. — Досада в голосе спряталась за дежурный холод. — Алё.

***

— Привет, прости, если не вовремя или неудобно, — прощебетала Джамала, услышав в трубке Ольгино не самое дружелюбное «алё», — но мне нужна твоя минутка. — Говори, — неохотно уступила Кампински и сама же опередила предположением: — Они уже создали группу, разобрали проект и ждут меня? Джамала рассмеялась, словно Ольга удачно пошутила: — Сама удивляюсь, но ты права. Что ответить уважаемым? — Я всегда права. А ты всегда так выражаешься? — Ольга усмехнулась в ответ. После встречи с Ритой семейная мрачная аура испарилась, оставив лёгкость и едва уловимое желание пофлиртовать. Джамала, как будто угадывая настроение Ольги, ответила с нарочито игривой ноткой: — Разве я где-то грешу? Против истины? Ольга едва слышно хмыкнула, мысленно отмечая, как ловко Джамала балансирует на грани официального, допустимого и кокетства. — Хорошо, — наконец сказала она, удержавшись от комментария о грехах Джамалы, который прямо напрашивался. — Скажи, что я подключусь через полчаса. — Хорошо, — повторила Джамала и закончила звонок, но в офисе разговоры продолжались. — Она спала с генеральным! — шептались возле кофемашины две сотрудницы. — С Михалычем? — удивилась одна, которая, кажется, всегда узнавала обо всём последней. — Нет, с московским, с Семёновым, — пояснила её собеседница. — Его жена их застукала, — с видом эксперта встряла в разговор третья. — И её сюда сослали. У меня жена брата в Центре в офисе сидит, говорит, все на ушах стояли, когда узнали. — С сыном нашего они учились в школе, — компетентно вставила Джамала, проходя мимо. Мимоходом брошенная реплика вызвала смешок и новое оживление. — Она, значит, с замом дружит с детства? — переспросила одна из женщин, нарочито не упоминая про «дружбу» с Джамалой, о которой весь офис шептался. — А если это ссылка и ненадолго, то зачем ей заваривать такую кашу с проектом? — резонно заметила другая. — С ним она здесь точно застрянет. — Интерес, — предположила третья. — Может, ей действительно нравится её работа. — Или азарт, — подхватил кто-то из соседей. — Её явно прёт. Вчера помните, что было?

***

— Карт-бланш, — с лёгкой усмешкой повторил Михаил слова Ольги. — Было там у них с Семёновым что-то или нет — неважно, но она уверена, что он ей подпишет любую дичь. И знаешь, я тоже в этом почему-то не сомневаюсь. Никита Михайлович задумчиво разглядывал карту Городка и области, висящую на стене его кабинета. — Да, — наконец произнёс он, не отрывая взгляда от карты. — Я тоже чувствую. В его голосе звучало то ли признание, то ли раздражение. Приняв неизбежное, Золотарёв-старший уже начинал выстраивать следующую стратегию, а вот Михаилу не давало покоя кое-что ещё. Он прошёлся по кабинету, выглянул в приёмную: никого. Вернулся к отцу, чтобы наконец задать вопрос, который сидел в голове с очень давних пор. — У неё твой характер? Никита Михайлович резко обернулся и недобро посмотрел на сына. — Я однажды слышал, как ты говорил матери, что хорошо знаешь того адмирала. — Тот говорил с расстановкой, будто вообще не хотел произносить эти слова, но первое прозвучало и теперь вытягивало остальные. — Я помню, как мать испугалась, когда я сказал, что хочу жениться на Кампински. Осилив тираду, Мишка даже выдохнул, словно донёс нелёгкий груз до пункта назначения и сгрузил — пусть отец теперь тащит или ещё кто-нибудь. Никита Михайлович был одновременно удивлён, не удивлён и раздосадован. — Зачем ты сейчас это поднимаешь? — раздражённо ответил он, когда досада достигла критической массы. Михаил отрицательно покачал головой, как бы говоря, что не отстанет и время как раз самое что ни на есть подходящее. — У неё скорее характер твоей бабушки, — ответил наконец Никита Михайлович. — Это была женщина-кремень! Если что не по её — искры летели. Но Кампинская не моя дочь, если ты это имеешь в виду. Я никогда не отказывался от ответственности — это закон. В голосе отца Михаил ясно слышал глубокое и давнее сожаление. Похоже, его и правда задели Мишкины намёки, плюс скелеты из шкафа постучались, а их никто не любит. — Значит, мы кровные? — задал он новый вопрос, пытаясь заглушить непонятный стыд. — Кровные. Я бы никогда не позволил вам жениться. Во взгляде Золотарёва-старшего прибавилось тяжести, а голос прозвучал как предупредительный гонг. — Я и с Ритой ваш брак не одобрял, но здесь… — Он бессильно развёл руками. — Сам себе хозяин. Михаил только отмахнулся: вечно отец переводит тему. Но Никита Михайлович теперь не останавливался: — Как я не одобряю и твоё блядство! — Ритку же я не бросаю, — перебил сын, пытаясь вернуться в нужное русло: — Если кровные, то?.. — Это дело старое, похоронено давно, — отрезал Никита Михайлович с максимальным недовольством. Мишка знал, что дальше за этим тоном последует брань. Ещё дальше нецензурная. Но решил идти до конца. — Угу, это «похороненное дело» вчера чуть не похоронило тебя, — усмехнулся он. — Она сама в курсе? Никита Михайлович вновь тяжело посмотрел на сына, выдержал паузу и… сдался: — Была бы в курсе — сейчас стояла бы на твоём месте. Разумеется, нет. Егор сбежал сразу, когда узнал, что натворил. Матери открытку только отправил с вокзала: не плачьте, не ищите, не поминайте лихом. Егор, младший брат Никиты Михайловича, всегда был для Михаила скорее легендой, чем реальной фигурой. Он знал его только по старым фотографиям и редким упоминаниям. Жил дядя Егор на другом конце страны. В гости приезжал лишь однажды, на похороны бабушки, но сам Мишка в то время был в армии. — Дарью её родители отправили в Питер, к тётке, — продолжил Никита Михайлович. — Я её помню. Младше нас была, такая примерная… Где она сейчас — понятия не имею. Но это не имеет отношения к делу. Ольга привезла хороший проект. Если Семёнов даёт добро, значит, финансирование будет. Всё остальное — их ответственность. С нас взятки гладки. Он усмехнулся и добавил: — Стройка… — Договаривать не стал, да и зачем? Всё и так ясно. Вместо этого строго предостерёг: — И не вздумай ей всё это рассказывать. Это их позор, а не наша семейная тайна. Пусть сами хоронят. — Да что ты всё заладил про похороны! — взорвался Михаил. — А ты мне ещё раз так скажи, и… в зубы давно получал? — Даже сидя Никита Михайлович всё равно будто возвышался над стоящим над ним сыном. — Распустился совсем! Он сжал кулак, стукнул им по столу так, что бумажные папки подпрыгнули. — Возьми себя в руки, вытри сопли, прогони таджичку, наведи порядок в семье! А то какой из тебя… Видимость одна. — Значит, проект одобрен? — спросил Михаил холодно, почти официальным тоном. — Значит, — передразнил его отец. — Группу я утвердил. Сегодня проведите первое собрание. Ты проведи, и она пусть присутствует. Выполняй! Когда дверь за Михаилом со стуком закрылась, Никита Михайлович выдохнул и покачал головой: — Слишком в детстве я тебя жалел… Вот и характер теперь не у тебя, а у Кампинской. Будь она неладна.