Архитектура для начинающих

— Ты сегодня прямо светишься, — отметила Диана Рудольфовна, решившая навестить дочь на рабочем месте и очень удивившаяся Рите, которая, несмотря на своё физическое присутствие, казалась совершенно оторванной от реальности. Её лицо выражало какое-то мистическое блаженство, как будто мысли унесли её в другую вселенную, где все абсолютно и безусловно счастливы. — Мама? — солнечно удивилась Рита, выныривая из мечтательного состояния. — Здравствуй! Как ты тут оказалась? Садись. Она указала на кресло рядом со своим столом. — Мимо шла, — загадочно ответила Диана, присаживаясь и расстёгивая пальто. — Мама, математик и случайность — вещи несовместимые, — рассмеялась Рита. — Это я могу случайно оказаться у тебя на работе, но ты? Ну, колись, зачем пришла. — Сама колись, — неожиданно обиделась Диана. — Думаешь, легко всю жизнь математиком быть? Новый приступ смеха тронул Риту, а когда затих, то просто притаился в тени ресниц. Диана внимательно посмотрела на дочь, отметив её странное настроение. Вроде бы весёлая, а взгляд… слишком задумчивый. — Может, пойдём в кафе? — предложила Рита. — У меня тут ничего срочного. — Нет. Дело как раз касается этой твоей… работы, — сделав ударение, сказала Диана. — Мне понравился тот коллаж, который ты сделала Золотарёвым. Хочу такой с Пал Юрьичем. Слово «работа» явно не укладывалось в голове у Дианы рядом с занятием Риты. Ну что это за профессия — фотограф-самоучка? А вот результат «работы» — ей понравился. — Интересно, — протянула Рита. — Тогда мне нужно будет сделать несколько ваших фотографий. — Чему ты сегодня так улыбаешься? — не выдержала Диана. — Ты же прямо сияешь. — Одна моя новая знакомая назвала тебя потрясающе отчаянной женщиной, когда узнала о вас с профессором, — призналась Рита, невольно усиливая сияние. Диана тут же посерьёзнела. — Вот как? — сухо переспросила она. — Что за знакомая? — А я и не знала, что ты такая ревнивая! — Улыбка Риты стала шире. — Ревнивая? — Диана сузила глаза. — Павел Юрьевич не даёт мне поводов. Он знает: я за ним зорко слежу. Рита не удержалась и рассмеялась снова. — Зато папа… — начала она, но Диана резко её перебила: — Никогда. Никогда не приходило в голову ревновать твоего отца. Голос её вдруг стал мягче, почти задумчивым. — Он всегда был для меня… как большой ребёнок. Не от мира сего. Мечтатель с чистой душой. Иногда у меня дух захватывало от нежности к нему. Она посмотрела на Риту и добавила: — Ты внешне на меня похожа. А в остальном — вылитый отец. Ревновать вас… просто кощунство. Диана вдруг замолчала. В комнате воцарилась тишина, наполненная тенями прошлого и недосказанным. Наконец она встала, аккуратно поправила пальто и кивнула на прощание. — Рада, что у тебя хорошее настроение. Про остальное позже договорим, я кое-что забыла. После спешного ухода Дианы Рудольфовны Рита тоже поднялась, заварила себе пакетик чая и вернулась к рабочему столу, но не торопилась начать прерванную работу, а просто сидела в крутящемся кресле, держала в ладонях кружку, ощущая тепло и размышляя. Ушедший в спящий режим экран компьютера отражал её лицо, задумчивое и отстранённое.

***

Она родилась на границе зимы и весны в странной квартире-коммуне своего творческого дедушки — свободного художника. Её будущие родители встретились на вступительных в московский вуз и, как гласит семейная легенда, полюбили друг друга с первого взгляда. Жгучая черноокая красавица Диана и молчаливый мечтатель с небесно-голубыми глазами поэта. До противоположности разные, они идеально дополнили друг друга недостающими качествами, уравновесили и спустя совсем немного времени пришли к выводу, что больше в этой жизни никто иной им не нужен. — Невинный! — смеялась Диана, узнав дословное значение имени любимого и сходя с ума от нежности к нему. К его пушистым ресницам и тёплым, доверчивым объятиям. К его улыбке, нерешительности в её присутствии и непоколебимой твёрдости во всём, что касается обучения. Двухметровый ангел и математический гений, он весь был собран из противоречий, которым не хватало только одного — её неиссякаемой энергии, её страсти. Мать Иннокентия стала тем камнем преткновения, о который обычно проверяются чувства влюблённых. Она просто представить себе не могла, как её единственный сын, её кровь и плоть, надежда и гордость мог выбрать в жёны эту варварку с чёрными глазами и несносным, диким нравом. «Прогресс прогрессом, а цыганские заговоры никто не отменял!» — отчаявшись переубедить сына, решила про себя несчастная женщина и потомственный педагог, выплачивая колоссальные суммы денег всевозможным колдунам и гадалкам, дабы они отворотили чары Дианы от несчастного зачарованного Кешеньки, ибо по-другому просто не могла объяснить себе его влюблённость. Тем временем её бывший муж, Кешин отец, приютил молодую беременную пару в своей трёхкомнатной квартире — богемной коммуне с десятком творческих обитателей. Им выделили целую половину комнаты с двустворчатым окном (которое Кеша время от времени использовал как дверь, благо первый этаж), со странным укладом жизни, запахами красок и гашиша, песнями на всех языках мира, музыкой, стихами, танцами и, конечно же, картинами, правда, некоторые из них сложно было таковыми назвать. В этом великолепном безобразии маленькая Рита впервые сказала своё «агу», впервые сделала шаг, впервые увидела мир.

***

«Я действительно идеалистка, как папа, — думала Рита, глядя в прошлое. — Он всю жизнь самозабвенно любил маму. У них не было страсти, но была эта… нежность. Нежность, которая почти как… воздух в комнате, всегда тёплый, всегда знакомый. Это была любовь без слов, без всплесков, но какая-то умопомрачительная, незыблемая. Папа был счастлив. Ему никто другой не был нужен, да он и не замечал никого, кроме неё». Рита прикрыла глаза, вспоминая отца. Её мечтательная улыбка стала ещё более искренней. Память об отце не только наполняла чувством любви, но будто в этот момент он брал на себя всю тяжесть ответственности, и маленькой Рите становилось по-детски беззаботно. Это временно, но очень дорого. «А вот Мишке… — Мысли внезапно оборвались, но тут же снова вернулись, настойчиво, как боль, которую нельзя игнорировать. — Ему нужна была другая изначально. Вся эта их история — его, и Джамалы, и ещё кого-то из школы, я не хочу об этом знать и никогда не хотела! Я для него была не любовью, а просто статусной вещью, как дорогая пальма в кадке в гостиной. Это обидно, это… — Рита со вздохом отпустила острое чувство и вернулась обратно. — Джамала идеально ему подходит. Странно, что они решили так, как сейчас… Страшно, что я позволила всему этому случиться». Её взгляд затуманился. Она знала, где именно допустила ошибку, которую уже не исправить. «Мне нужно было уметь сказать твёрдое «нет». Всем. Ему. Маме. Всем этим родственникам, вечно со своим «как будет лучше». И главное, тому проклятому «здравому смыслу», который они вложили в меня вместе с воспитанием. Это ведь не мой голос, не мои желания. Это их законы, их страхи, их рамки». Её пальцы сжались на кружке. «Я живу не для себя. Я делаю всё, чтобы им было удобно, комфортно. И приношу в жертву собственную жизнь. Потому что боюсь стать неудобной, боюсь разочаровать, боюсь услышать этот их осуждающий тон, этот взгляд… Как будто я подвела их». Сердце сжалось. Она ведь прекрасно всё понимала. Сознавала каждую нить, стягивающую её свободу в узел, каждую цепь, которую она позволила надеть на себя. «И самое ужасное — что, даже осознавая, я продолжаю это делать. Снова и снова. Как будто не могу остановиться. Как будто боюсь перестать быть той, кем они хотят меня видеть». Дыхание стало тяжелее. Где-то внутри зарождался протест, но он был слабым и невозможным, как искра под водой. «Может быть, я уже забыла, какой хочу быть на самом деле? Или… я никогда этого и не знала?» Этот последний вопрос, как ядовитая игла, вонзился прямо в сознание, оставляя неприятный, но до ужаса честный осадок: знала!

***

После собрания, назначенного Золотарёвым-старшим и проведённого Золотарёвым-младшим, трое бывших одноклассников решили сбежать от официальности и просто повеселиться. Вечер. В Городке, где злачные места сводились к клубам для подростков, уютное кафе с настольными играми показалось идеальным выбором. Башня из деревянных кирпичиков дрогнула, но устояла. Мишка затаил дыхание, а Ольга ещё раз осторожно потрогала один из нижних блоков с поджаренной надписью «Дженга» на боку. Джамала ахнула и засмеялась: — Вы как маленькие! — Несущую не трогай! — азартно советовал Мишка, сам едва удерживаясь, чтобы не вмешаться. — Погоди, — деловито отзывалась Ольга, аккуратно вытягивая деревянный брусок. Башня шаталась, держась на честном слове. Под аплодисменты брусок водрузили на верхний этаж. За него выпили по очередному глотку текилы, заели лаймом, и очередь перешла к Золотарёву. Но Джамала случайно задела неустойчивый столик. Башня рухнула под хохот троицы. Они привлекли внимание других посетителей кафе-пиццы: кто-то улыбнулся, кто-то раздражённо посмотрел в их сторону. Официанты сновали с заказами ароматной пиццы, убирая опустевшие тарелки. И всё бы хорошо, но в этом веселье Ольга ощущала что-то тоскливое и ненастоящее. Как сквозняк, от которого зябко по ногам, или обманчивые тени, что двоятся в свете фонарей. Катая на языке кисло-острый вкус текилы, Ольга поморщилась. «Просто усталость. Завтра пройдёт. Нужно только выспаться и врубиться в проект. Неофициальное добро уже получено — даже быстрее, чем я думала. Это ли не удача? Не победа?» — Может, ещё по одной? — Мишка собирал упавшие блоки в коробку. Его глаза с прозрачным, каким-то невесёлым взглядом задержались на Ольге. — А тебе разве домой не пора? — усмехнулась она в ответ, кивая на кольцо. — Ты ведь у нас в законном. Поджимая пальчики, Джамала отвлеклась на тихо звякнувшую в айфоне новость. Мишка закрыл коробку, отодвинул её от себя и развязно обнял Джамалу за плечи. — Мы к Джаме сейчас поедем. Мне здесь надоело. Он глядел на Ольгу с вызовом, зачем-то снова и снова доказывая свою победу в давно несуществующем споре, а она видела, как напряглась Джамала, хоть и пыталась не подать виду. И его этот жест казался натянутым, как и их разговоры. Ольга видела, что оба явно чувствовали себя некомфортно, но никто не делал попыток остановить странный фарс. Она отвела взгляд, не желая становиться участником невысказанного конфликта. В такси она устроилась на переднем сиденье. Михаил и Джамала сели сзади. Водитель слушал радио «Энерджи», а машина уверенно рулила по заметённым бульварам. «Да, пусть каждый живёт, как хочет! — всё ещё мысленно отворачивалась от чужой лжи Ольга. Её принципы были предельно простыми: отношения не должны напрягать. Главное — свобода и честность. Хорошо вместе? Замечательно. Плохо? Лучше расстаться друзьями и идти дальше. На углу у своего дома Ольга вышла из такси, попрощавшись с бывшими одноклассниками. Договорились созвониться завтра. Машина укатила в ночь, унося с собой их странное, искусственное веселье. Свежевыпавший снег шуршал под ногами, воздух был холодным и чистым. Ольга закуталась в шарф, чувствуя, как тягостное напряжение постепенно отпускает. Она дурачилась, ловила снежинки языком, испытывая свободу на вкус. Снег падал густо, укрывая улицы пушистым одеялом. В этой простоте и тишине было что-то настоящее, то, чего ей не хватало весь вечер. Ольга остановилась посреди улицы, глядя, как снег ложится тонким слоем на дорожки, на припаркованные машины, на крыши домов. Этот момент был каким-то особенным — словно весь мир затаился в ожидании чего-то важного. Она закрыла глаза и вдохнула холодный, чуть сладковатый воздух. В голове всё ещё крутились обрывки разговора из кафе, их смех, мелькающие тени недосказанностей. Мысли вернулись к Михаилу и Джамале. «Зачем они вообще вместе? Они же не счастливы. Чувство вины или мести?» — подумала Ольга, но тут же оборвала себя. Эти размышления были словно песчинки, попавшие в механизм сознания, мешавшие сосредоточиться на чём-то более важном. Например, на проекте. Да, проект. Надо собраться, ещё раз расставить приоритеты для новых участников, иначе этот шанс просто уплывёт. Но, как ни странно, мысль о проекте тоже не приносила сейчас облегчения. Напротив, внутри вдруг поднялась тревога, как будто там, на тонкой грани осознания, шевелилось что-то, что она упорно старалась не замечать. Она вспомнила слова Золотарёва-старшего на собрании: — Этот район должен стать символом устойчивости. Мы на вас рассчитываем. Ольга тогда кивнула, сдерживая порыв спросить, что вообще значит «символ устойчивости» в эпоху, когда всё вокруг кажется временным и шатким. Её проекты всегда были о людях, об уюте, о том, как заставить холодные бетонные дома дышать теплом. А теперь перед ней стояла задача построить то, что в первую очередь должно впечатлять, поражать воображение, ну и радовать глаз жильцам. «Это всё игра, — подумала она. — Башня из кирпичиков. Только масштабы другие». Улыбнулась этой мысли, но в глубине души улыбка показалась ей фальшивой. — А ведь ты не хочешь этого, — сказала она себе вслух, и снег впитал её голос. Слова прозвучали так откровенно, так неожиданно, что Ольга вздрогнула и даже обернулась, словно боясь, что кто-то мог её услышать. Ещё минуту постояв на месте, Ольга двинулась дальше. Шаги были мягкими, неслышными в рыхлом снегу, но внутри всё громче стучал вопрос: «Если ты не хочешь, то что тогда? Что для тебя важно?» Ольга остановилась у своего подъезда, глядя на серую дверь. Рука потянулась к ключам, а вместо этого достала из кармана смартфон, нашла в списке контактов «Опера № 5» и замерла, гипнотизируя буквы.

***

— Не могу дозвониться. — Джамала опустила телефон и, сделав вид, что её это нисколько не задевает, послала Мише мягкий взгляд, полный терпения. Он лежал на широкой кровати, закинув руки за голову, абсолютно голый, и выглядел так, словно ему не было дела до всего мира. Лень и уверенность, переплетённые в его позе, словно насмехались над любой попыткой нарушить это равновесие. — Да она спит уже, наверное, — ещё тише проворковала Джамала, укрывая напряжение за привычной мелодичностью голоса. — Да куда она денется? — хмыкнул Миша, прикрыв глаза. — Проект свой рисует… — Голос его утихал, словно погружаясь в зыбкое пространство между явью и сном. — Мишань, может, кофе с коньячком? — предложила Джамала, проводя ладонью по его животу. Её жест был одновременно ласковым и механическим — как действие, доведённое до автоматизма. Ночник отбрасывал мягкий свет, в котором её силуэт под полупрозрачным пеньюаром выглядел эфемерно красивым, почти нереальным. Но сегодня даже её красота не могла отвлечь Мишу от мысли, которая неотступно сидела у него в голове. — Я за рулём, — соврал он, не открывая глаз. — Скажи, вот чего ей надо, а? Воздух в комнате словно сгустился. Эти слова были не об Ольге, не о работе — они касались куда более болезненной темы. — Кому? Кампински? — попыталась отшутиться Джамала, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Да нет, — раздражённо отмахнулся он. — Ритке. Вот ей, суке, что ещё надо? Я уже перепробовал всё… Джамала осторожно собрала волосы в хвост, бросив на него короткий взгляд. Она знала, что это разговор, в который лучше не ввязываться, но голос предал её: — Мы уже обсуждали это… Она просто не любит секс. А я… я люблю тебя. Последние слова вырвались почти шёпотом, словно это было признание, которое она боялась озвучить вслух. — Врёшь ты всё, — сказал он тихо, но в его голосе уже нарастала ярость. Он прищурился, разглядывая её, и его взгляд не предвещал ничего хорошего. — Сколько их у тебя было до меня? — разгоняясь, спросил Золотарёв, и в этом вопросе звучала не ревность, а уничижительное желание принизить, разрушить её до основания. Джамала облизнула губы, чувствуя, как страх пробегает по позвоночнику. — Ты знаешь, никого… только тот, за которого меня выдали… Её голос дрожал, но она старалась казаться спокойной. Презрительный гнев смотрел на неё, и в его взгляде тоже было что-то мучительное — смесь злости, презрения и странного удовольствия от власти. Джамала знала, что будет дальше. Самый худший из сценариев, но она сделает всё, что он захочет, где он захочет, как он захочет. Она выучила этот ритуал до мельчайших деталей. Её спасение — молчать, не шевелиться, не смотреть на него. Всё закончится, и тогда наступит долгожданная тишина. — Врёшь ты всё. — В тихо разгоравшейся ярости Мишка открыл глаза. Она сидела перед ним, на краю собственной кровати, в луче рассеянного света. Такое милое, невинное личико, нежные плечи, укрытые в призрачную защиту белого кружева, под ним бронзовеет идеальное тело… Разорвать к чёрту эту импортную паутинку, до истерического «что ты делаешь?!», намотать волосы на кулак, прижать вон к тому высокому креслу… Чувствуя, как в нём просыпается интерес, Мишка усмехнулся своим мыслям. И его не волнует, понравилось бы… Ритке это или нет. Его голос стал хриплым: — Вы все со мной играете. Врёте! Он ненавидит свою жену — она презирает его, но они продолжают жить вместе, потому что дочь, семья, родители, соседи, родственники, общий дом и ещё миллион дурацких причин. За это всё ответит Джамала. И не только. Он до сих пор считает — привык так считать, потому что ему удобно, — что его дружба с Кампински рухнула именно из-за Джамалы. Эту обиду и злость он размажет грязью по её лицу и, удовлетворившись, с омерзением уйдёт, оставив измученную «таджичку» одну.

***

Лунная ночь над Городком сменится очередным утром. Оно поднимет бóльшую часть городчан мелодиями будильников и отпустит меньшую c ночных смен домой. Небо в наступающем дне будет таким же голубым, несмотря на чьи-то человеческие обстоятельства, снег — холодным, вода — мокрой. Рита приготовит мужу завтрак, дочери какао, себе лёгкий перекус на работу и поведёт Сонечку в детский сад. Мишка проснётся на диване, но в отличной физической форме, отягощённый лишь привычным грузом вины по отношению к Рите, Соне, Джамале, отцу. Скомкает это чувство и сунет в карман до поры до времени. На столе его ждёт вкусный завтрак, в гараже новенький пежо, на работе намечаются очередные свершения. А Рита?.. Не пошла бы она к чёрту со своими закидонами! Джамала понежится в шёлке простыней, восстанет из них и, переступив через ворох перепачканного прошедшей ночью постельного белья, отправится в кухню варить кофе. По пути непременно бросит внимательный взгляд на своё отражение в большом зеркале. Оценит стройность фигуры, точёность бёдер, округлость грудей и гибкость рук. Для двадцати восьми она более чем идеальна! Всё остальное в стирку вместе со вчерашним бельём. Туда же она однажды отправит и Мишку, и своё прошлое. Ольга устало поднимется из-за компьютера, чтобы только выключить белый свет ламп, дотащиться до кровати со скомканным одеялом и завалиться спать, так и не вспомнив о едва не разбитом вчера смартфоне. Смартфон погасит цветной экран с последним китайским предупреждением об иссякающем аккумуляторном заряде, пропоёт отбой и разорвёт на время сотовое соединение внешнего мира с абонентом, так и не отправившим покаянное: «Прости меня, пожалуйста. Скоро увидимся». Городок сродни любви — такое же вечное и абстрактное понятие с весьма относительным определением своей сущности. Что такое любовь? Миллион определений, и все субъективны. Городок — универсальный социальный объект с собственным условным набором качеств и свойств. Объективно он ещё не мегаполис и уже не деревня. И если в первом всем откровенно по фигу друг на друга, на странности, сексуальную ориентацию или религиозные пристрастия соседа — главное, чтобы этот условный сосед не портил их собственный жизненный ландшафт, — а во втором о соседской личной жизни осведомлённость лучше, чем о своей собственной, то Городок — промежуточный вариант. С одной стороны, у тебя есть определённая свобода воли и выбора, а с другой — множество «неравнодушных» знакомых, близких или соседей, которые непременно явно или косвенно сунут нос в твою кровать. Городок условен. Меняются диалекты, местность — суть остаётся прежней, бессмертной в своей формуле «уездного города N». К примеру, Ярославль и Барнаул, находясь в разных часовых поясах, прошиты единой иглой, каким-нибудь Московским проспектом. И пусть в одном любимая приставка городчан ко всему — «хоть», а во втором — «поди», единый смысл существования — достичь неких «московских» высот, прокатившись по своей жизни, как по проспекту. Стать «не хуже», выполнить основную программу и проследить за соседом, тонущим из года в год в болоте. А любое инакомыслие зарубить на корню, ибо нефиг быть счастливее окружающих, нельзя отличаться, высовываться. На этих принципах держится весь мировой порядок, и редкие смельчаки могут его нарушить.