Архитектура для начинающих

— Здравствуйте. Дежавю. Рита вновь стояла перед Ольгой в кафе «Эспрессо», хотя вечер не имел ничего общего с прошлым разом: ни солнца, ни лёгкости ланча. За окнами темнело, а вокруг слышался возбуждённый гвалт молодёжи, согревавшейся горячими напитками. Рита сама не могла объяснить, зачем оказалась здесь. Шла с учёбы, свернула на незнакомую улицу, сделала немалый крюк — как будто кто-то незримый вёл её. Ольга сидела за тем же столиком, на первый взгляд отстранённая, погружённая в свои мысли. Подняла глаза на голос Риты, и две противоположные вселенные неожиданно для обеих слились в одну — слишком глубокие, личные, не успевшие перекраситься в официальное взгляды. Впервые для Риты и внезапно даже для Ольги её взгляд оказался слишком открыт и честен — так, что Риту охватило странное и жуткое ощущение то ли полёта, то ли свободного падения. Ольга провалилась следом во временную кроличью нору. Неожиданно до щекотки в животе и перехваченного дыхания, но всё же Ольга, в отличие от Риты, уже не раз испытывала нечто подобное и знала, как планировать в восходящих потоках экспромта на картонных крыльях случайности. — Здравствуй. — Голос её понизился, стал тёплым, губы тоже потеплели намёком неофициальной улыбки, словно подтвердили не шапочное знакомство с подобной случайностью, а полное взаимное согласие. В глазах Риты, напротив, замерцали аварийные сигналы «системный сбой»: она всю жизнь подсознательно ждала и искала такого именно, как у Ольги, взгляда, ответа, реакции, а теперь, встретив, испугалась и резко выставила непробиваемый щит. «Не смотрят так незнакомые женщины на незнакомых женщин!» — Видимо, кофе был слишком крепким? — Она едва справилась с дрожью в голосе. Рита пыталась разрядить обстановку, придать всему происходящему видимость нормальности, но её выдавали глаза. В них горел страх, сбивчивость, тревога — и слабая искра чего-то ещё, что Рита пока не могла назвать. Ольга молчала, её взгляд стал мягче, а улыбка — глубже, словно она точно знала, что сейчас происходит в душе Риты. — В прошлый раз нам помешали… Продолжим? — Ольга жестом указала на место напротив. Голос её стал ещё ниже, почти гипнотическим. Каждый звук, каждое слово были выверены до совершенства, словно Ольга играла на невидимом инструменте, и струны этого инструмента отзывались в Рите чем-то доселе неведомым. Рита сделала вдох, но слова застряли в горле. «Что она делает? Что происходит со мной?» Паника окутала её. Щёки загорелись, сердце стучало как-то неправильно, а в висках пульсировала кровь. — Не знаю, — наконец выдохнула она. Руки дрожали, и она сцепила их в замок, чтобы хоть как-то себя удержать. Ольга наблюдала за этой внутренней бурей с едва заметным выражением интереса, смешанного с сочувствием и тайным удовлетворением. Она чувствовала, как Рита поддаётся, как её разум сопротивляется, но тело и эмоции подводят. «Она ещё не осознаёт до конца. Ей слишком страшно признаться самой себе…» Рита смотрела на Ольгу, и её взгляд метался между желанием остаться и непреодолимым страхом. Ольга опустила взгляд, чтобы скрыть от них обеих Ритин побег. Не садятся незнакомые женщины вечером за столик к незнакомым женщинам. — Здравствуй! — За временно Ольгин стол впорхнула Джамала с избитым: — Какие люди, и без охраны! Ольга только вздохнула. «Сколько лет этой дурацкой фразе? Бесит она меня». Последнее замечание двусмысленно намекало и на саму Джамалу. Джамала красиво поправила локон, коварно выбившийся из причёски. Потрогала серёжку и подарила самую милую из запаса своих улыбок. — Холодно там! Мороз! — Разумеется, она чувствовала негласный Ольгин намёк, но у неё были свои причины продолжать разговор и оставаться на своём месте. — Как же тебя отпустили проветриться? — иронично усмехнулась Кампински. — Да ещё в полной боеготовности. — Пока у них там собрание после твоего собрания, сбежала, — пояснила Джамала, достала из рукава фляжку. — Ну, не будь злюкой, — сделала глоток и протянула старой подруге. — Давай трубку мира? Вот что Ольге всегда действительно нравилось, так это Джамалина способность сглаживать острые углы и гасить ненужные конфликты ещё в стадии искорок. И тоже ведь не от хорошей жизни эта способность. Фляжка из чеканного серебра, зловеще булькнув, перекочевала в Ольгину ладонь. Содержимое приятно обожгло язык, нёбо, горло историей не менее чем тридцатилетней выдержки и, оставив на губах лёгкую горчинку, разлилось в сознании бархатом из множества вкусов. — Всё должно быть на высшем уровне? — Ольга вернула фляжку. До конца погасить искры разноликих чувств в душе ни Джамале, ни коньяку не удалось, поэтому с сарказмом прозвучал следующий вопрос: — Его ни с чем не перепутаешь, но ты сама-то знаешь ли ему цену? — Ольга смотрела, как Джамала делает маленький глоточек, невольно морщится от крепости и честно отрицательно качает головой. — Начальству недавно подарили. Они тогда до этого водки уже напились, так что никто не заметил. Эта честность иногда убивала. Ольга спряталась вновь в свой невидимый панцирь, повертела в руках телефон, хранивший неподобающе много личного. Например, лёгкие трещины на дисплее, оставшиеся после недавнего вечера, когда она очень хотела написать Вере, но вместо этого проверила прочность аппарата, ударив его о стену. — Ещё по одной? — соблазняла Джамала. Ольга не хотела задаваться вопросом: «Зачем она здесь и сейчас такая красивая, мирная?» Фляжка сделала новый круг, щедро раздаривая золотое тепло старинного коньячного дома Франции. — Не сердись на меня, — чуть склонила голову красивая женщина, по-своему истолковывая задумчивое молчание подруги. — Я тогда была глупой, перепуганной девочкой. В ответ на её слова память подгрузила нужные слайды с эхом старых ощущений. — Я сама была немногим умнее, — признала Кампински, отвлекаясь от иных мыслей. — Надеюсь, сейчас… — Она развела руками, подыскивая нужные слова, но, обращённые к другому человечку, слова-предатели прятались по углам, как испуганные дети, и не хотели выходить на свет для развлечения нежеланной гостьи. — Сейчас всё хорошо, — утвердительно кивнула Джамала. — И я очень рада встретить тебя. Ольга сделала очередной глоток из фляжки, закрутила крышку, отдала хозяйке. — Не стоит злоупотреблять. Он слишком хорош для банальной пьянки в местном кафе, — поднялась. — Продолжим в другом где-то? — Следом за Ольгой Джамала вышла в сумерки вечера. — Надеюсь, ты пешком? Я провожу тебя. Помнишь, как мы гуляли здесь в темноте? — Фонари горели через два, и я страшно хотела поцеловать тебя где-нибудь за очередным тёмным столбом. — Хмель развязывал лишние подробности. — Я видела, что с тобой что-то творится, но никак не понимала, что именно. — Джамала взяла Ольгу под руку, вдвоём пошли по оттаявшей и замёрзшей аллее. Все без исключения фонари были исправны. Их свет, подобный гигантской качели, то озарял лица, то угасал, оставляя их в матовом полумраке. — К тебе? — подходя к дому, сладко-заманчиво спросила Джамала. Они жили на одной улице, через дом. Остановились на углу. Ольга посмотрела в честные-пречестные-лживые глаза и улыбнулась. «Ты ведь никогда не была с женщинами, не ври мне». — Ты безумно соблазнительна, сказка моя несостоявшаяся, — произнесла вслух, ласка в голосе стелилась шёлком и бархатом. — Все хотят меня, — многообещающе улыбнулась другая. — Все хотят сказку, но я к тебе… Сейчас нам не помешает никто… — Не сомневаюсь, — прошептала Ольга в самое ушко. — И нам было бы хорошо, нереально. Но прошлое мы не изменим, а будущее друг другу подпортим. Джамала похлопала ресницами, отстранилась: — Не понимаю! — Спокойной ночи, — издеваясь, пожелал циник. Уходя, Ольга слышала темпераментные проклятья в свой адрес, вызывавшие в ней безудержный смех.

***

На тёмной улице Риту догнал автомобиль, резко остановился, слегка скользя на предательской наледи. — Ну ты бегаешь! — открыв дверь, восхитился Миша. — Еле догнали! В машине кроме него ещё Соня и Золотарёвы-старшие. Играла музыка, пахло чесночными салатами, баней, духами и самогоном. — Садись давай! — Раскрасневшаяся свекровь подвинулась на заднем сиденье. — Я к маме! — Сонечка живо перебралась через бабушку. В этой кутерьме свёкор успел бросить внимательный взгляд на невестку. — За тобой будто гнались, — хмыкнул он. Дверь закрылась, Миша повёл машину дальше. — Здесь в горку, — уняла дыхание Рита. — И домой торопилась. — А чего так поздно задерживаешься? — вступила свекровь. Сонька обняла маму за шею, а Рита изо всех сил пыталась скрыть дрожь. Её словно озноб колотил. — Заказ интересный. Засиделась. — Сколько стоит тот заказ? — была скептически настроена женщина. — Мам, я хорошо зарабатываю, — ответил Мишка за жену. — Рита может вообще нигде не работать. — Так и взял бы её к себе в контору вместо этой таджички. Там тоже ничего делать не нужно, только ногти красить да начальству кофе варить. — Бать, надо нам Нину Андреевну начальником отдела кадров посадить, — хохотнул сын. — Секретарши будут по струнке ходить и перестанут решать личные дела в рабочее время. — Она за моей зарплатой шпионить начнёт. Нет уж, — хмыкнул в ответ Никита Михайлович. — Мам, я видела снежную королеву, — прошептала Соня на ушко. — Сегодня, когда в садике все спали, я видела её в рисунках на окне, а потом они исчезли. Ты веришь мне? — Конечно, солнышко. — А другие не верят. В полутьме Рита улыбнулась Соне: — Они просто знают, что этого не может быть, и поэтому, даже когда происходит что-то необычное, просто не видят его, потому что его… — Не может быть! — по-заговорщически тихо засмеялась девочка. Машина остановилась у больших тёмных ворот. Старшие и младшие Золотарёвы жили по соседству, через забор. Соня и Рита поспешили домой, Миша остался загонять машину в гараж, а Никита Михайлович подозрительно глядел вслед невестке. «Не такая уж она и фригидная, как ты думаешь». — На какой такой работе она у тебя шляется по ночам? — не выдержал всё-таки отец. Миша любовно провёл ладонью по капоту машины и отвлёкся на голос: — А? — Дурак, — с чувством ответил Никита Михайлович. — То, что она с тобой не спит, ещё не значит… — Перестань, бать! — Мишка резко поменялся в лице. — Не начинай! Ритка проверена уже, и не раз. Её просто вообще секс не интересует ни с кем. — Я тебе говорю, — не унимался отец. — Она сегодня с кем-то была! Мне-то со стороны виднее! — Спокойной ночи. — Давно оставив надежду переубедить отца, Мишка стремился покинуть семейное поле боя. — Закрой дверь плотнее, когда пойдёшь.

***

В тёплой полутьме дома Рита спряталась в комнате дочери. Сидя на подоконнике, она и Соня глядели вниз и вдаль. Снег валил полупрозрачной стеной пуха, заглушал все случайные звуки, украшал дома, деревья, ёлки зимним нарядом из русской сказки. — А мы в домике! — сказала Соня, закрывая шторки в комнату. Рита укутала дочку в шаль и обняла, прижала к себе это маленькое и самое родное тепло на свете. Стенные часы били непривычно позднее для неё время. — А нам разве спать не пора? — шёпотом спросила Соня. — И пропустить самое интересное? — улыбнулась Рита. — Мы никому не скажем, будем сидеть тихо-тихо и подглядывать за появлением снежных зайцев. Соня прищурилась на заоконный снегопад. — А уже скоро? — Я думаю, да, — серьёзно ответила Рита. — Видишь, вон те снежинки закручиваются у фонаря? Это верный знак: зайцы где-то рядом. Девочка с интересом вглядывалась в снежные вихри, её мама — в причудливый танец светотени. В этом танце Рита видела себя такой же маленькой, как её дочь, только её кутал в свой свитер отец, и они сидели на подоконнике другой квартиры, где за окном снег засыпал Москву. Иногда Рите особенно не хватало его, а с другой стороны, она даже рада, что он ушёл в лучший мир, ведь там не нужно быть сильным, таким, каким он никогда не был. И Рита в него — она трусишка, не умеет говорить нет, не умеет настаивать на своём. Ей проще уступить, перетерпеть, сгладить… — Снег такой тёплый, — почти неразборчиво произнесла Соня, стремительно засыпая в маминой сказке и шали. Рита видела во сне их двоих — босиком в пустом ночном городе, в свете фонарей и витрин, в тёплом пухе летящего свежего снега. Хохоча, Соня разгоняла сугробы. Снежинки, искрясь, оседали на её волосах и плечах. Тепло. Рита видела себя и Соню босиком на белоснежной мостовой, где не было ни единой машины, ни одного человека, только свет фонарей и мягкий шорох снега, который продолжал падать с небес. Их отражения смеялись в витринах, хотя сами они молчали. Воздух казался густым, словно его можно было разрезать ножом, а тени за каждым углом начинали двигаться, даже если их никто не трогал. Соня вдруг остановилась, прислушалась и указала пальцем вдаль: — Мамочка, смотри, зайцы пришли! Но то, что приближалось, больше напоминало гигантские фигуры, сотканные из снега и льда. Их глаза светились, как у хищников, а движения были одновременно грациозными и угрожающими. Они двигались бесшумно, и от этого сердце Риты забилось быстрее. — Не бойся, — сказала Соня, её голос прозвучал странно, будто принадлежал кому-то другому. — Соня, вернись ко мне, — тихо произнесла Рита, но девочка не двигалась, не оборачивалась, словно была частью этого ледяного мира. Внезапно снег вокруг них перестал быть тёплым. Он стал ледяным, больно обжигая босые ноги. Дорога исчезла, оставив вместо себя бездну, заполненную мерцающими снежинками. Рита попыталась сделать шаг вперёд, но её ноги словно приросли к земле. Среди снежной бури появилась та самая фигура в плаще, которая преследовала Риту в снах, вгоняя в леденящий ужас. Только сегодня она больше не стояла на расстоянии — она была прямо перед Ритой. Капюшон упал, открывая лицо, изрезанное тонкими ледяными трещинами, как старинное зеркало. Глаза той женщины, такие похожие на Ритины, полыхали льдом и гневом. — Ты загнала себя сюда, — сказала она. Её голос звучал отовсюду, как раскаты грома. — Это твой мир, твоя клетка. — Я здесь ради неё, — прошептала Рита, показывая на Соню. Но девочка была далеко, как на другой стороне пропасти, и теперь её окружали ледяные фигуры. — Соня не в клетке. Ты — да. — Голос женщины смягчился, и от этого стало больнее. — Ты можешь её оставить. Ты можешь выбрать себя. — Это предательство! — выкрикнула Рита, но слова звучали глухо, словно мир вокруг поглощал их. — А это не предательство? — спросила женщина, и её ледяные трещины начали кровоточить. Из них вырывались образы: Диана, измученная и одинокая; Соня, которая смеялась, но её смех звучал как звон разбитого стекла; и Рита сама, стоящая перед зеркалом, с глазами, полными тоски и мольбы. Снежные фигуры двинулись ближе. Их ледяные когти скребли воздух, оставляя следы, как трещины на стекле. Рита закрыла глаза, крепче обняв себя, и закричала: — Хватит! Мир дрогнул, треснул, и всё исчезло. Она открыла глаза и увидела, что сидит на подоконнике. Соня тихо сопела у неё на руках, а в комнате стояла обычная ночная тишина. Только сердце бешено колотилось в груди. На стене причудливая тень от света фонаря напоминала фигуру в капюшоне. Позже, лёжа в своей темноте с закрытыми глазами, Рита слышала, как в спальню тихо, на цыпочках вошёл муж. Притворяясь спящей, она дышала на счёт — так более правдоподобно и менее нервно, что крайне необходимо после сегодняшней мимолётной встречи с Ольгой. Рита панически боялась признаться себе в том, что пошла туда вечером с тайной надеждой на эту самую встречу, что Ольга словно поймала её на месте преступления своим взглядом и теперь ей, Рите, смертельно стыдно за свой наиглупейший побег. Тихая, невидимая возня в темноте — Мишка раздевался, старательно складывал свои вещи. «Сейчас он уляжется наконец!» — росло снежным комом раздражение. Тяжесть здорового мужского тела продавила соседнюю сторону широкой супружеской кровати. «Один, два, три, четыре, четыре, три, два, один», — на вдох и выдох бесстрастно считала Рита, завёрнутая, словно мумия, в своё личное одеяло. Время от времени Миша ещё пытался требовать супружеский долг, но с каждым годом всё реже — всё чётче и нерушимее становилась негласная «государственная» граница, старательно выстраиваемая Ритой. После каждой интимной близости с дурашливым Золотарёвым, начиная с самой первой, Рите отчётливо хотелось утопиться. И сколько угодно можно твердить себе, что он хорош, ведь не зря же все бывшие хоть и ненавидят его, но до сих пор готовы простить, — результат будет тем же: она никогда не хотела быть с ним. Она никогда не хотела его, а вот от одного только взгляда некоторых женщин сходила с ума. Как горела сегодня в глазах Ольги — воспоминание волной дрожи прошило тело. — Ты чего? — почувствовав что-то, полусонно буркнул Мишка. — Спи. Простыла. Наверное, — из-под своего одеяла отозвалась Рита. Отвернулась. Спорить с собой бесполезно, а изменить что-либо теперь невозможно. У неё есть всё, что, по мнению окружающих, нужно для счастья любой женщине. Семья, дом, стабильность — именно так они видят её жизнь, но не она, и потому всё это счастье — ложь. Её собственноручно выстроенный миф. Блажь. Или, может быть, даже зло. Зависит от того, с какой стороны посмотреть. «Инфантилизм чистой воды — исполнять чужую волю, а потом обвинять этих условно чужих в собственных неудачах, снимая с себя ответственность», — мысленно ругала себя Рита. Горечь от признания этого факта обжигала сильнее, чем хотелось. Она чувствовала себя ещё более глупой, ещё менее достойной какого-то другого пути. А ведь за это «другое» нужно бороться, сражаться, отстаивать своё право. Но где взять силы, чтобы сломать хрупкий мирок, который она выстроила из компромиссов и уступок, придавая ему видимость чего-то значимого? Она свернулась в позу зародыша, привычно сдерживая слёзы. В такие моменты Рита обещала себе бежать. Бежать без оглядки от того кафе, от Ольги, от этих невозможных встреч, которые только разрушают её и без того шаткое равновесие. «Я не смогла. Не успела уйти в свою жизнь. А теперь… теперь не могу разрушить чужие. Моей же… её всё равно больше нет. Она осталась только в отражении жизни дочери». Эти мысли тяжёлым грузом давили на грудь, мешали дышать. Они заполняли её до краёв, вытесняя всё остальное, как чёрная вода заполняет трюм тонущего корабля.

***

Глядя в чёрное зеркало на дне медной турки, Ольга варила кофе. В ответ на неё хмуро косилось собственное отражение. После выпитого коньяка неприятно давило тупой болью виски. Нужно было либо совсем не усугублять, либо набраться в синий блюз, ибо всё летит к чертям. Честно — Ольга в данный момент откровенно сожалела о капитуляции Золотарёва-старшего. О своей так называемой победе. Лучше бы он зарубил, как других, ещё там, в самом начале, но нет! Поднимаясь пеной, солнечный напиток грозил вулканической лавой обрушиться на языки синего пламени, доводящие его же до кипения, погасить их и застыть самому в отсутствии огня. — Как аллегорично! — вовремя снимая кофе с плиты, саркастично усмехнулась Кампински. Впрочем, если быть до конца честной, то проект одобрен как бы авансом. Его попросту нет пока в конечном варианте. Предстоит ещё долгая доработка с адаптациями и прочим. Так что он как бы уже родился, но она не слышала ни вдоха его, ни крика, и потому она будто всё ещё на сносях, мается бесплодными потугами, а мешает всему вынос мозга, именуемый личной жизнью, бьёт по нервам, выбивает из колеи, проваливая незадачливого архитектора в творческий кризис, когда из всех идей в голове остаются только матерные. Они не рифмуются с новым районом на проблемной земле. Они убивают любое доброе начинание в личном, что приводит к вышеозначенному выносу мозга, он — к отсутствию творчества. Порочный замкнутый круг. Налив кофе в чашку, Ольга сделала маленький глоток на пути в комнату. Напиток обжёг губы, но это ощущение вызвало улыбку. Горечь и жара — идеальный дуэт, негласный вызов, смысл существования: жить, бороться, двигаться вперёд, даже когда кажется, что впереди лишь пустота. И квартира удивительно подошла ей: тёплый свет ламп — эро-романтика, мать её! Мягкость текстиля, точность каждой детали! Местные коллеги Манниковой поразили оперативностью. Ремонт, мебель, доставка, даже клининг — всё это они успели организовать и завершить за считаные дни. В этом новом уюте можно было бы радоваться, творить, вдохновляться, но человек, как всегда, оказывается той самой сволочью, которая не умеет быть довольной. Вечно ему чего-то не хватает. На столе лежали чертежи, будто скучная скатерть из испещрённых линиями бумаг. Мёртвых. Абсолютно. Ольга смотрела на них, и всё внутри неё отсылало назад, в ту пустоту, где тенью существовали её чувства. «Все мои чувства к кому бы то ни было… да и к чёрту!» — мрачно усмехнулась она, опуская голову на спинку кресла. Устроившись поудобнее, Ольга завернулась в плед, стараясь укрыться в нём от собственной правды. Это была холодная, точная, почти математическая правда, против которой она давно не пыталась бороться: привязанности ей не нужны. Никакие переживания, никакие порывы или романтично-драматические всплески. В конце концов, они только мешают. Сковывают. Заполняют пространство ненужным шумом и вытесняют то, что действительно важно. Секс. Вот что ей нужно. Не чувства, не обещания, не долгие разговоры при свечах, а только это. Простой, телесный, надёжный источник энергии. В его честной, без прикрас физиологичности она находила силу. Это было топливо, которое поднимало с утра и заставляло держаться в гуще бурного потока дней. Но сейчас его не было. «Джамала? — мгновенно услужливо подсказала память. — Она сама себя настойчиво предлагает». Ольга отрицательно покачала головой: не вариант. Слишком много с ней будет проблем, на фоне которых слишком мало получится удовольствия. Джамала — это вынос мозга: качественно, надёжно, дорого. А все остальное лишь имитация. Вера? Вера осталась в прошлом, и… они, собственно, за это и поплатились. За то, что осквернили хрупкий и прекрасный баланс ненужными усложнениями. У Веры внеплановый отпуск в Рим, у Ольги за окном Городок, строгий, как исламское государство, только без ислама. Ольга плотнее завернулась в плед, стараясь укрыться в нём от безрадостной реальности. Мягкая ткань обнимала, превращая в кокон, тесный и тёмный, но удивительно защищённый — как скорлупа для зародыша. Это оцепенение, эта временная неподвижность были вынужденными, и оставалось только надеяться, что кратковременными, иначе никаких проектов здесь не свершится.