Архитектура для начинающих

— Пока-пока, Сонечка! — помахала рукой бабушка Диана, выходя из здания детского сада. Соня была похожа на неё куда больше, чем Рита. И дело не только во внешности. В отличие от Риты, Соня унаследовала и бабушкин характер — решительный, настойчивый и твёрдый, как гранит. При этом открытый и прямолинейный, порой даже чрезмерно. «Поэтому с ней легко… Намного легче, чем с молчаливой и мечтательной Марго», — думала Диана. Качества, которые она когда-то отчаянно полюбила в муже, в дочери лишь раздражали. Послушная, покладистая непредсказуемость — настоящий кошмар! Когда Диана объясняла Рите, как что-то сделать или как поступить в той или иной ситуации, дочь никогда не спорила, внимательно слушала, соглашалась. А потом… оказывалось, что либо не так поняла, либо мама не так объяснила, либо что-то ещё — совсем уму непостижимое — приводило к совершенно неожиданным последствиям. Единственное, что Марго сделала правильно с точки зрения матери, — это удачно вышла замуж. Хотя поначалу Диана сомневалась в успехе этого союза. «Это всё наследственность, и она не опасная, просто немного глупая», — мысленно утешала себя Диана, когда настойчивый Золотарёв однажды явился просить её благословения на брак с Маргаритой. И правда, черты Ритиного отца в дочери были заметны. Но разница заключалась в том, что при всей своей мечтательности и нерешительности он любил Диану искренне и самозабвенно. А вот Рита… Она лишь позволила любить себя. — Мам, забери Сонечку из сада, я приболела, — сказала она вчера странным голосом. Диана вслушивалась сквозь телефонные помехи — сотовая связь всегда вносит свои коррективы в звучание голоса, каким бы чётким и стабильным тот ни был. — Ничего страшного, мам, — добавила Рита с усталой ноткой. Судя по приглушённым звукам, доносившимся из динамика, она шла по улице. Но что это за странная неуверенность? В тоне сквозило что-то, что Диана не могла сразу уловить. Позже, уже вечером, пришлось слушать сердитый отчёт зятя. — Она спит, — раздражённо сообщил Миша. — Нет у неё никакой температуры. Не знаю я ничего. Просто спит, и всё. Соньку сами завтра отведёте? Удачно выдав дочь замуж, Диана впервые за последние двадцать с лишним лет почувствовала себя свободной. Как будто с плеч свалился невидимый груз ответственности. Она вновь вспомнила, что значит жить для себя. Позволила себе влюбиться и с головой ушла в страстный роман с Павлом Юрьевичем — завзятым холостяком, который, как он сам признавался, даже не думал, что кто-то сможет изменить его привычки. Но в этот момент сердце Дианы вновь сжалось. Что это за «приболела» такое, после которого спится богатырским сном? Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Когда здание с отделкой из новомодной жести показалось вдали, Диана прибавила шаг. Там прозябала (иначе не назовёшь) её странная дочь, вместо того чтобы блистать в управлении собственного мужа, который занимал далеко не последнюю ступень в большой компании. Диана замерла на пороге. Дочь сидела за своим столом, положив руки под щёку. Музыка в наушниках приглушала звуки внешнего мира, но выражение её лица привлекло внимание Дианы. Нежная, мечтательная улыбка, какой у Риты не бывало уже давно, выбивалась из привычного образа задумчивой и погружённой в себя женщины. — Мам? — удивлённо подняла глаза Рита, заметив гостью. Быстро сняв наушники, она встала. — Привет… Не ожидала. — Привет, — ответила Диана, изобразив тёплую улыбку, но взгляд её оставался настороженным. Она отметила, что дочь выглядит лучше обычного: кожа свежая, глаза блестят. Но что-то всё равно было не так. — Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросила она, присаживаясь на предложенный стул. — Хорошо, — привычно ровно ответила Рита, начиная готовить для матери кофе. — Мам, мы не ругались с Мишей. И нет, я не беременна. — Значит, у тебя есть настроение шутить. — Диана пристально посмотрела на дочь, не упуская ни единой детали. Рита пожала плечами, в её жестах чувствовалось напряжение. На миг её взгляд скользнул в сторону окна, словно она боялась встречи с мамой, но в то же время нуждалась в этом разговоре. Диана нахмурилась, наблюдая, как дочь ставит перед ней чашку с горячим моккачино. В общении у них всегда были сложности, и обе это понимали. Если Диану иногда раздражала непонятность и задумчивая ненадёжность Риты, то дочери тяжело приходилось с маминым напором, настойчивостью и неуёмной потребностью «добыть информацию непосредственно из моей головы!». — Даже когда я объясняю всё открытым текстом, мама всё равно делает противоположные выводы! — однажды в детстве возмутилась Риточка. Она топнула ногой и с неожиданной для своего возраста проницательностью добавила: — Я тебе думаю-думаю, а ты всё равно меня не слышишь! С тех пор каждая выработала свои методы передачи и получения информации, учитывая разницу темпераментов. Диана училась внимательнее слушать, но часто делала это молча, выдавая свои выводы позже, когда Рита их уже не ждала. Дочь, в свою очередь, старалась не спорить с матерью напрямую, предпочитая обходные манёвры. Тем не менее одна тема оставалась почти закрытой: прошлое Дианы и детство Риты, запомнившееся лишь обрывками — запахами старого шкафа, картинами деда и какими-то яркими пятнами. — Это была неправильная, больная зависимость… — негромко рассказывала Диана, погружаясь в свои мысли. Речь шла о той самой фатальной влюблённости, которая перевернула жизнь Дианы, — фатальная влюблённость потомственного москвича в яркую представительницу дружбы народов. С экрана монитора за происходящим одним глазом подглядывал Павел Юрьевич. Второй у него, конечно, тоже имелся. Просто увеличенный портрет остался именно в таком положении, отчего монитор казался гигантской замочной скважиной. Когда в студию вошла Ольга, Диана краем глаза заметила движение, но и не думала прекращать разговор. — Первое, что я помню, — негромко отвечала в это время Рита, мысленно возвращаясь в детство, — это запахи, шкаф, который отделял нас от других, и картины. Она тоже старалась не смотреть на Ольгу, хотя казалось, что её взгляд всё равно постоянно ускользал в её сторону. Диана, напротив, отвела глаза в окно, будто пытаясь выудить из городской суеты кусочки прошлого, которые ускользали, как обрывки сна. — Они вечно курили в доме, — сдержанно, сухо вставила она. — Твой дед, три его гражданские жены-натурщицы и их бесконечные гости. Ольга, уловив тему разговора, выразительно округлила глаза, но промолчала. — Таких откровенных картин я больше никогда не видела, — поддакнула Рита, её голос был на грани между смущением и каким-то странным весельем. Диана, слегка склонив голову, задумалась. — Он был талантливым, — неожиданно мягко сказала она. — Сейчас я могу это признать. Он не просто передавал красоту тела, он делал картины живыми. И это меня ужасно бесило в то время. Представь, с каждой стенки и из каждого угла на нас смотрели его нимфы, прикрытые только фиговыми листочками… а чаще ничем вовсе. Рита слушала с неприкрытым интересом. — Этого ты, наверное, не помнишь, но я тогда постоянно устраивала выставки-продажи. Просто чтобы избавиться от этого срама. — Ты мне об этом не рассказывала! — удивлённо воскликнула Рита. Диана устало улыбнулась: — Я сидела дома в академическом отпуске, и чем-то нужно было заниматься между стиркой твоих пелёнок и готовкой борщей. Рита украдкой поглядела на Ольгу. Та, казалось, была полностью увлечена прайсами типографии, но улыбочка, которую она даже не скрывала теперь, ясно говорила, что она бессовестно слушает. — Знаешь, характер ребёнка формируется до шести лет, — продолжала Диана с отрешённой ноткой в голосе. — Ты у меня такая странная, наверное, из-за этого богемного балагана, в котором мы жили. Эти бесконечные люди, разговоры, дым… А потом явилась его жуткая мать и всех нас чуть не доконала. — Она помолчала, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, а затем добавила: — Так что цени то, что у тебя есть сейчас. И хотя бы иногда возвращайся из своих облаков. Рита кивнула, соглашаясь, а Ольге продолжала улыбаться, не поднимая глаз, и никто не знал, что в это же самое время, проезжая мимо студии, которую жена предпочла его офису, Мишка заметил Ольгину ауди, припаркованную у входа. С того самого дженга-вечера, когда праздновали негласную победу над Золотарёвым-старшим, они часто виделись в офисе, но лишь мельком, потому что Ольга была постоянно занята рабочими встречами и разного рода переговорами-договорами. «Может, зайти? Поздороваться?» — Мишка даже притормозил и уже прикинул разворот, но вовремя вспомнил, что в студии, во-первых, работает его бывшая дура-отличница-одноклассница, которая с детского сада ещё хотела его на себе женить, а во-вторых, Рита, и как она поведёт себя сейчас, он абсолютно не представляет. Поэтому Мишка поехал дальше. Машина Кампински выпала из его поля зрения, пропала за городскими домами. К ней тем временем вышли Ольга с Ритой. — Я не знала, что вы с Катей знакомы, — удивлённо сказала Рита, садясь в машину. Ольга, как обычно, села за руль, включила зажигание, печку, музыка сама включилась. — Я же говорила, что отсюда. Мы учились вместе. Катька была занудной отличницей. Скукота. — А куда мы, кстати? — с любопытством спросила Рита, когда машина поехала в ином, чем она думала, направлении. — Спасать мир, — ответила Ольга, её голос звучал с насмешливой лёгкостью. — Договариваться с инопланетянами, и на обратном пути в «Ашан». Хотя… Может, в «Ашан» сразу? — Она бросила на Риту лукавый взгляд. — А пока навигатор рассказывает, как туда ехать, ты мне поведаешь о картинах деда. У меня ещё никогда не было знакомых родственников художника.

***

Осеннее утро, жёлтый сквер, над ним геометрия многоэтажек. Люди спешат по делам. Мать ведёт в школу своего взрослеющего сына, а он случайно замечает Нимфу. В игре светотени стволов и веток полуоблетевших деревьев — едва видимая девушка. В косых солнечных лучах абрис полуобнажённой красавицы, подвернувшей красивую, босую ножку. Она досадливо трёт лодыжку, другой рукой держась за ствол рябины. Из одежды только чеканные украшения и волосы — чёрными кучеряшками рассыпанные по белым плечам, гибкой спине, они едва прикрывают грудь. Нимфа никого не видит. Непонятно, как и откуда она здесь одна в такой час и в таком виде. Собственно, видит её только мальчик, которого мама на ходу тянет за руку. На нём курточка, школьные брюки, сумка через плечо. Ему лет тринадцать. В свободной руке он держит сборник экзаменационных билетов, где на измочаленных углах страниц видны чернильные рисунки уходящей в небытие сказки. — А если посмотреть внимательнее, то становилось понятно, что все деревья вокруг них — это тоже полусказочные персонажи. Полулюди, полу-что-то-ещё. Старый дуб, такой сурьёзный, кряжистый мужичище с задумчивым взглядом. Хулиганского вида кусты и скромно-осуждающие приличные девушки — берёзки и липы. А солнце на самом деле не просто светит, а ловит Нимфу шёлковой сетью. И непонятно, какой из двух миров более реален — тот, в котором мама ведёт сына в школу, или другой, который никто, кроме сына, не видит. Но от этого он не становится ненастоящим. Он есть — этот мир, и они не видят нас, они живут рядом, не ощущая людей и их города. — Рассказывая, Рита не заметила, как машина уже подкатила к вытянутой, гигантской коробке гипермаркета. — Эту картину написал мой дедуля, и она очень долго висела у нас дома, даже когда мы переехали в малосемейку. Можно сказать, что я рассматривала её шестнадцать лет подряд и взрослела вместе с ней. Мы все рассматривали её, и каждый видел нечто своё. Я думаю, мама с папой намного раньше меня заметили их собственное сходство с нарисованными персонажами. В разные годы они относились к ним по-разному. Мы даже менялись этим персонажным ощущением. — Как это? — Ольга наконец обрела дар речи. Рассказ Риты захватил её настолько, что она тоже не заметила, как успела довести машину по совершенно незнакомому маршруту до пункта назначения. — К примеру, изначально Нимфа — это моя мама, какой увидел её мой папа, которого его мама упорно вела по жизни в нужном направлении. Задумчивый дуб — это мой дед в период созерцания. А потом, гораздо позже, мальчик — это я, я вижу мир иначе. Вижу живые деревья, хулиганское солнце, а моя мама упорно ведёт меня в «правильный» человеческий, где всё это только фантазии и глупости. Мой папа становится задумчивым, статичным дубом. — А… Нимфа? — всё же решилась спросить Ольга. Любопытство перевесило. Рита грустно улыбнулась и пожала плечами. — Она не видит мальчика, она случайно здесь, проездом, мимоходом, и ей нет до этого мира никакого дела. Ольга кивнула: — Где сейчас эта картина? Я бы хотела её увидеть. Рита только отрицательно покачала головой. — Одна интеллигентная дама изодрала её в клочья. — Совсем? — удивилась Ольга и едва поверила. — В конфетти. — В творческом экстазе? — Если бы! В приступе праведного гнева. — О как! — Картину нарекли дьявольской иконой, и в топку. — Жуть! — Не говори. Ольга смотрела на Риту, Рита глядела в ответ. Мир вокруг был странен и непривычен даже в самых привычных набросках. — Судя по количеству макарон, ты к нам надолго. — Девушки толкали полузаполненную тележку между стеллажами с продуктами. Ольга отправляла в неё пакетики приправ и бутылочку оливкового масла. — Один дом спроектировать — это не быстро, а я планирую увековечить своё имя в целом городском районе. Рита смеялась: — Макароны здесь сыграют ключевую роль, из них можно склеить макеты! Ольга откровенно хохотала: — Это я понимаю, видеть мир иначе и творчески подходить к техническому заданию! Кстати, перекусим? Тебе какую? — Табло в гипермаркетовском кафе подсвечивало названия пицц и перечисление ингредиентов. Рита, читая, облизывала губы, а Ольга исподтишка наблюдала за ней, улыбнулась. — Не смущай меня, — порозовела Рита под этим внимательным и несерьёзным взглядом. — И лишить себя такого удовольствия? — прошептала на ушко Ольга, нисколько не думая что-либо менять. Рита поняла ответ по-своему, удивлённо подняла бровки. — Ты… — повернулась и покраснела окончательно, — со мной флиртуешь? «Девятнадцатый век. Тургеневская девушка», — изо всех сил сдерживалась, чтобы не рассмеяться, Ольга. Ей была приятна эта Ритина искренняя, детская непосредственность — и так забавна. — Не пали нас, — подыгрывая, доверительно шепнула она подруге. — Выбрали? — неожиданно вступила в разговор третья сила в лице работницы пиццерии. — Знаешь, я никогда и никому не рассказывала о той картине, — задумчиво ответила Рита на размытый Ольгин вопрос «о себе». — И не потому, что скрытная. Просто не хотелось. Оля сидела напротив за крошечным столиком, едва вмещавшем одну на двоих пиццу и два высоких бумажных стакана с трубочками. — Твоя мама виновата. Зачем она так интересно рассказывала про «богемно-цыганский» образ жизни и трёх натурщиц? — лукаво озвучила истину Ольга. — Мама очень не любит говорить о прошлом. Сегодня ты застала уникальный момент, — ответила Рита. — Мой папа родился в Москве. — Рассказывая, она постепенно раскрепощалась, и обе начинали проваливаться в историю, осознанную по редким семейным фотографиям и скупым родительским фразам. — Его предки дословно кровь и прах этого города. Не смейся, папа сам так говорил. А у маминых предков тёмная и запутанная история с какими-то бессарабско-греческими контрабандистами, пленными немцами, покорением целины и побегом из союзной республики на историческую родину. — Ого! — смеялась Ольга. — Богатое наследство! Прости, но родители твоего отца, по-моему, просто скучные снобы. — Только его мать, — оскал Риты на миг стал хищным, — жуткая тётка! Ольга удивлённо подняла брови: такая откровенная ненависть не вязалась в её восприятии с нежной и мягкой Ритой. — Потомственный педагог очень хотела сына-гения от представителя династии художников, — пересказала Рита фразу, брошенную однажды мамой. — Сын действительно оказался гением, только в математике, а не в музыке, как мать, и не в живописи, как отец. Но это, наверное, не самая суть. — Их дочь теперь гениальный фотограф, — улыбнулась Ольга, и Рита (о чудо!) не покраснела, а словно пробовала теперь на вкус новую для себя игру: — Теперь ты — твоя очередь о себе. — Первое ясное, что я помню, — это паруса и облака, и я изо всех сил пытаюсь разобраться, что же из них паруса, а что облака, — подумав, ответила Ольга. Её голос смягчился, а взгляд стал мечтательным, как будто она видела перед собой далёкие улицы и события. — Моя незабвенная тётушка… Она была до сумасшествия влюблена в Ленинград. Боюсь, я даже сейчас не могу до конца осознать, что именно он для неё значил. Этот город был больше, чем просто место, где она жила. Она и он… они были единым живым целым. Жизнь зарождалась в этом сочетании: сознания человека и физически существующих зданий, каналов, мостов… — Ольга на мгновение замолчала, пытаясь подобрать слова, которые могли бы передать это тонкое, почти неуловимое ощущение. — Прости за пафос, — добавила она с кривой улыбкой. — Но после ваших картин так и тянет теперь на философию. Рита улыбнулась в ответ. Они сидели молча, словно Ольгино ленинградское детство и что-то давнее, личное для Риты переплелись в едином мгновении. За их спинами питерское туманное небо, будто отражение, перевоплощалось в московский дождь двадцативосьмилетней давности. Мир взрослых, где решались какие-то проблемы, отошёл на задний план, стал размытым и неважным, а дети просто видели паруса в облаках. Ольга вздохнула: — Она всегда говорила, что настоящий город — это не просто здания, дороги или даже люди. Это воспоминания, которые вплетаются в его камни, превращая каждый мост или набережную во что-то живое. Для неё Ленинград, именно в этом названии, был учителем, другом, иногда — строгим наставником. И, как ты понимаешь, она воспитывала меня в этом же ключе. Рита внимательно слушала, не перебивая. В этой истории было что-то, что ей казалось удивительно знакомым, пусть и не из её собственной жизни. — У неё ещё поговорка была постоянно, — продолжила Ольга уже с лёгкой улыбкой, — уважай город, Оля! Он сложный, но он живой. А живое требует заботы! Она замолчала, глядя на Риту, а Рита, улыбаясь, смотрела на неё: — Кажется, я немного завидую. Такой город и такая тётя… Это ведь и правда что-то уникальное. Ольга кивнула: — Да. Уникальное и… сложное. Но знаешь, я думаю, что именно благодаря ей я сейчас вижу города не просто как архитектуру. Для меня они как люди. — А… как ты поняла, что тебе… нравятся… девушки? — тихо спросила Рита. Она выглядела смущённой, но удержаться не могла. — Прости, глупый вопрос. Наверное. Но он очень… всё ещё очень для меня… — Не отвечен? — досказала Ольга и вместо ответа спросила: — А как ты поняла, что хочешь меня? Помолчав, Рита кивнула. У неё ещё много вопросов об этом, но их она задаст позже. — У тебя есть дочь? — перескочила в текущее время Ольга. — Ты как-то обмолвилась, я не уверена… — Да. Соня. Ей уже пять, — подтвердила Рита. — Надо же! — неожиданно удивилась Ольга. — Что? — Рита вопросительно посмотрела на неё, не понимая. — Просто… Так звали мою тётку, — ответила Ольга, а потом вновь отвела глаза. Она казалась Рите немного другой сейчас — какой-то непривычной, неуловимо изменившейся. — Знаешь, я вообще-то думала, что нерешительность — моя сильная сторона, — негромко сказала Рита, недавно решив быть смелее. Ольга подняла взгляд, чуть заметно кивнула, соглашаясь. — Да, но я тоже не каменная. Рита хотела спросить, что она имела в виду, но не успела. — Да, — перебила Ольга, — о том, что мне интересно с тобой и очень приятно. И вот такие разговоры, как сегодня, — картины, облака… это необычно, классно. Ты сможешь встречаться в том же… прости, в том же режиме? — Она немного замялась, подбирая слова. — У нас у обеих есть, скажем так, нерешённые вопросы в личной жизни. Я это чувствую, понимаю и не хочу их обсуждать и даже думать о них. Рита закусила губу, стараясь не перебивать. Обручального кольца она не носила, отнекиваясь тем, что оно то мало, то велико, то давит, то она боится его потерять. — Послушай, — Ольга выдержала паузу, собираясь с мыслями, — дай мне договорить, а потом ответишь. Рита кивнула, только смотрела на Ольгу, пытаясь понять, куда она ведёт. — Последние несколько месяцев для меня были очень трудными. А здесь, в Городке… другие трудности, но после встречи с тобой я… я не знаю, как у тебя это получается. Просто работает — и всё. Это чудо, но оно исчезнет, если начнутся насущные проблемы, обсуждения и прочее. Мне нужно хотя бы три месяца. — Ольга глубоко вдохнула, словно уже пожалела о своей откровенности. — Наверное, я прошу слишком много, но предпочитаю быть честной. Рита похлопала ресницами, будто это помогло бы ей разобраться в нагромождении мыслей. Затем подняла на Ольгу ясный взгляд. — То есть ты предлагаешь встречаться как бы… вслепую? — Не совсем, — улыбнулась Ольга, её голос смягчился. — Я предлагаю встречаться, когда нам удобно, приятно проводить время. Болтать обо всём, что отвлекает от реальности. Бывшие, будущие и прочие — табу. Никаких вопросов о том, кто мы на самом деле. Только здесь и сейчас. Согласна? Рита долго молчала, обдумывая её слова, а потом вдруг странно улыбнулась: — Интересно получается. Я всегда знала, что наша… сказка — это всего лишь сказка, временная и едва ли реальная. Но, знаешь, когда ты её так назвала, мне стало грустно. Ольга не ответила, просто ждала. — И всё же… я согласна, — подтвердила Рита.