Архитектура для начинающих

Приняв душ, Рита с удовольствием натянула на себя мягкую пижаму, хотя спать не собиралась, нанесла крем на лицо и шею, чувствуя, как усталость ложится тонкой плёнкой поверх кожи. «Впрочем… может быть, и посплю час». Спускаясь по лестнице, она машинально наметила список дел: заварить чай, приготовить себе что-нибудь поесть, может, почитать перед сном… Но стоило ей оказаться в пространстве кухни, как мир качнулся — за столом, босиком, с голым торсом и в одних только подвёрнутых до колен брюках от костюма, сидел Мишка. Помятый, злой, будто этот день прожевал его и выплюнул обратно. — Я тебя жду. — Ядовитая усмешка скользнула по его лицу. Рита остановилась. Почему-то за всё время её побегов и возвращений начиная со вчерашнего вечера Мишка совершенно никак не входил в её планы. И в мысли тоже. Будто его не было всё это время. Были она, Ольга, даже Городок, а Золотарёва не было. И вот он сидит, прожёванный. Рита пожала плечами и осталась стоять, неопределённо глядя на мужа, — спокойная, собранная, в своей абсолютной правоте. Ей не нужно было оправдываться, и это злило его сильнее всего. — Где ты была? — спросил он. Головная боль стучала гвоздями в висках, помогая сохранить иллюзию праведного гнева. Рита снова пожала плечами, медленно оглядела кухню, словно что-то выискивая, — здесь, как всегда, царил не идеальный, но уютный порядок, тёплый и привычный. — Гуляла, — наконец ответила она негромко, когда он уже решил, что не дождётся ответа. — Где ты гуляла? — Голос сорвался, обнажив раздражение. — В полях. — Усталость и насмешливое снисхождение проступили в голосе, как вода сквозь трещины в стене. Решив, что инцидент исчерпан, Рита открыла холодильник и задумчиво уставилась на его содержимое. Однако выбрать что-то она не успела — дверь с грохотом захлопнулась прямо перед носом. Мишка, резко захлопнув её ногой так, что холодильник угрожающе закачался, оказался лицом к лицу с Ритой. — Я спросил, где ты была?! — рявкнул он. Рита медленно подняла на него взгляд, и по телу Михаила словно пробежала ледяная волна. Ссадины, синяки, царапины, пыльный пот — она отмечала каждую деталь. Едва заметная улыбка скользнула по её губам — неприятная, колкая. — А где был ты, Золотарёв? — Голос прозвучал негромко, но с точностью острого лезвия. Пальцы очень ощутимо ущипнули его за кожу. — Где твои вещи? И почему от тебя так воняет? Она сморщила носик, и Мишка невольно вспомнил затхлый запах Катькиной квартиры. — За все эти годы я ни разу не спрашивала, где ты шлялся, не устраивала сцен, не шпионила, — перечислила она ровным голосом. — С самого начала я говорила тебе: отвали, Золотарёв. Тебе нужна другая. — И что теперь? — спросил он, с трудом удерживая голос ровным. Рита не ответила сразу, словно раздумывая, достоин ли его вопрос вообще внимания. В её взгляде — та же отчуждённость, та же невыносимая честность. — Я не решила пока, — наконец произнесла она спокойно, словно речь шла о выборе между кофе и чаем. Она снова открыла холодильник, не спеша достала сыр и банку лечо. И пока Мишка раздражённо следил за её движениями, за её спиной, в окне, он заметил знакомую фигуру. Никита Михайлович двигался медленно, с присущей ему нарочитой основательностью, и было в этом что-то неотвратимое, что-то, от чего очень захотелось сбежать. — К чёрту! — пробормотал Мишка, резко разворачиваясь и исчезая в сторону душа. Рита достала из холодильника контейнер с картофельной запеканкой, которую приготовила ещё вчера, и переместила его в микроволновку. «И что теперь?» — повторила она мысленно, вспоминая недавний разговор с Ольгой и сотню собственных сомнений. Вслух же, встретив раздражённый взгляд свёкра, произнесла: — Мишка в душе. Никита Михайлович хмуро кивнул, молча входя в кухню и останавливаясь чуть дальше порога. Будто он не мог определиться — сесть ли ему по-хозяйски за стол или пройти дальше в гостиную. Рита продолжила заниматься своими делами — набрала из-под крана воды в чайник, поставила его на плиту и зажгла под ним газ. Микроволновка негромко урчала, разогревая запеканку. С улицы через распахнутое в сад окно доносился детский смех, заливистый и беззаботный. Сонькин голос звенел хрустальными переливами, которые должны были согревать сердце Риты, но вместо этого цепкими, колючими веригами сжимали душу. Боль, липкая и едкая, подступила к горлу. — Мне нужно поговорить с тобой, — буркнул Никита Михайлович. Его голос, тяжёлый и бескомпромиссный, отвлёк от невысказанных мыслей. Рита подняла взгляд. Золотарёв-старший так и стоял у входа, надёжный, словно скала, слепленный из грубого материала, излучающий уверенность и железное спокойствие. Мир, созданный его руками, был совершенен и нерушим — по крайней мере, в его собственном понимании. Его слово — закон, решения — непререкаемы, сомнения — недопустимы. — О чём? — тихо спросила Рита. В уголках глаз темнели тени бессонной ночи, и Никита Михайлович прочёл их по-своему: шлялась. Сама поза Риты, чуть расслабленная, с ленивой кошачьей грацией, невольно раздражала. Он ощущал в ней ту самую довольную самку, которая появилась в ней недавно, и это бесило сильнее всего. Неприятный разговор был неизбежен, и потому он начал без предисловий: — Я убью тебя, если хоть одна падла заподозрит моего сына в том, что жена ему изменяет. Рита удивилась и не удивилась одновременно. Это звучало так естественно, так привычно, что едва ли требовало ответа. И всё же она спросила: — Вот так сразу? Никита Михайлович не ответил. Но она знала, что в его глазах всегда стояло одно: она недостойна его сына. Как и любая другая женщина на её месте, должна была бы денно и нощно благодарить за честь носить фамилию Золотарёвых. Взгляд, полный язвительной насмешки, скользнул по свёкру. — И с чего вдруг такие речи? — мягко спросила она. — Не все такие идиоты, как мой оболтус, — прорычал он, едва сдерживая ярость. Эта женщина, с её холодной уверенностью и вечным спокойствием, всегда выводила его из себя. Рита смотрела на него и вдруг почти в испуге подумала: «А он действительно знает? Или думает, что знает?» Никита Михайлович не заметил этой вспышки. Он продолжал: — Я отдам ему новый проект. Он станет первым человеком в нашем Городке, и ты должна вести себя соответственно. Следовать за ним, увозить с пьянок, а не шляться… Рита нервно рассмеялась, перебивая: — Ах вот оно что! Вы боитесь, что моё место займёт Джамала? Она опять не спала и таскалась за ним всю ночь? Никита резко ударил кулаком по столу. Тарелки и чашки подпрыгнули, дрожащая дребезжащая волна прокатилась по столешнице. — Заткнись, женщина! Где ты шаталась после банкета?! Рита медленно подняла на него взгляд и ответила твёрдо: — Это не его проект. Это проект Ольги Кампински. Голос предательски дрогнул, но слова звучали уверенно. Никита Михайлович шумно выдохнул, скользнув по ней тяжёлым взглядом. — Она всего лишь архитектор. — Его голос поначалу был почти мирным, но постепенно обретал привычную жёсткость. — Вести стройку будет мой Мишка. И не дай бог хоть одна собака ткнёт в него пальцем! — Он указал на неё своим мозолистым перстом. Рита не отвела взгляда. Так и стояла, словно под дулом пистолета. В комнате повисла напряжённая тишина, прерываемая только далёкими звуками детских голосов. Из глубины дома донёсся шум шагов. Михаил появился на пороге, босой, с полотенцем, небрежно обёрнутым вокруг бёдер. — Бать? — В его голосе прозвучала осторожность. — Чего это тут? Никита Михайлович опустил руку и даже вроде отклонился назад. — Жену твою успокаиваю, — буркнул он, не поворачивая головы. — Обещаю наказать тебя, оболтуса, если якшаться со своей девкой не бросишь. — Ба-а-ать… — укоризненно протянул Михаил. Тот смерил сына взглядом, затем медленно, степенно развернулся и вышел, оставив после себя ощущение неотвратимой тени. Светлый день за дверью показался Рите обманчиво лёгким, почти чужим. Она растерянно переставила тарелки и чашки на столе: «Он всё знает». Она не понимала, что должно следовать из этой озвученной истины. Он давно обратил внимание на то, что даже ею самой было не сразу замечено и осознано, — на её собственные внешние и душевные изменения. «Отец моего мужа знает, что у меня кто-то есть и это не его сын». — Рита горько усмехнулась, не зная, как на всё это реагировать. — Господи, как глупо, — тихо произнесла она. Мишка в тишине и молчании смотрел на свою жену — красивая, странная (как все они) женщина. Почти никогда не красится, но тем не менее краше всех остальных. Говорит не всегда понятно, но заслушаешься! Ему страшно хотелось защитить её в этот момент ото всех — от него самого, от отца, от жизни, от неё же. Ведь она такая… светлая… Когда он попытался обнять её за плечи, получилось несмело и неуверенно. Рита на мгновение замерла — замер весь мир и осыпался правдой. — Не трогай меня никогда, — ровно произнесла она. Мишка растерянно дал ей отойти и только хмуро уточнил: — Значит… отец был прав? Я вас видел вчера, — негромко, не глядя на Риту, добавил он. — Ни хрена, правда, не понял. Ты давно, что ли, знаешь Кампински? Он смотрел в упор. Боялся услышать ответ. Из сада доносились голоса детей и Мишкиной мамы, зовущей внуков на обед. В общем гомоне Миша и Рита слышали голос дочери так, будто она одна там галдела сама с собой. Рита ладонями закрыла лицо: это пытка. Это не жизнь. Это не-вы-но-си-мо. — Ты давно её знаешь, — устало, утвердительно произнёс Золотарёв. — Целую вечность, — не менее твёрдо ответила Рита и вскинула зелёный взгляд так, как только она это умеет. — С февраля. Он, вспоминая, кивнул. В феврале она приехала. — Я не знала, что ты о ней тогда говорил, — продолжила Рита. — Мы познакомились… — не по-февральски тёплый день отразился неуверенной полуулыбкой, — возле «Эдельвейса». Скользко было, я чуть не упала, она оказалась рядом и поддержала меня. Замерев, Мишка слушал голос. Негромкий, красивый и ядовитый смертельно. Она рассказывала сейчас ему, как повстречала её! Ему! Здесь! У него дома! — Заметь — не у нас. Дома. Я не хочу быть твоей женой, Золотарёв! Я хочу быть собой! — Так и будь! — в каком-то отчаянии выкрикнул он. Когда она убежала наверх со словами «я слишком устала от вас всех, мне нужно побыть одной!», он ещё постоял, пялясь на своё размытое отражение в никелированном боку пузатого чайника. Выключил под ним газ, когда тот истерически засвистел, и вышел на улицу, словно на волю. Правда, и здесь не обрёл желанного покоя. В двух шагах от крыльца под отцветшим кустом сирени курил и топтался Саныч, добряк по жизни, страшно скрывающий ото всех свою природную лень и непонятно за что любящий старшую сестру Михаила Светку. — Ты чего? — Миша за руку поздоровался со свояком. Тот курил, хитро щурил сквозь дым левый глаз и не торопился отвечать. Он был старше Мишки лет на восемь, и это, видимо, давало ему незыблемое право обращаться к тому как к пацану несмышлёному, несмотря на то что Золотарёв, во-первых, далеко не пацан, а во-вторых, значительно выше Саныча на социальной лестнице. — Мать сказала к вам сходить, к ним позвать, — добродушно пробасил тот. — А тут у вас Бородинское сражение. — Он хмыкнул облачком дыма. — Бой в Крыму, всё в дыму… Мишка невольно оглянулся на дом. «Что она имела в виду, когда говорила, что не хочет быть моей женой?» — Отец детей в парк сейчас повезёт, — продолжил Саныч. — Мороженое, все дела. Золотарёв бросил взгляд на запястье. Часов не было. — Шестой, — подсказал Саныч. — Поехали. — А потом кивнул на окна Мишкиной спальни: — Остынет пока, успокоится. «Да она и так… не горячая», — мысленно вздохнул Михаил. Посмотрел на своё единственное одеяние в виде полотенца и согласился: — Я сейчас, только штаны надену. Саныч хмыкнул дымом ему вслед: — Угу, и голову не забудь.