Архитектура для начинающих

Ольга проснулась от непонятного царапанья, будто кто-то ехидно и методично выцарапывал её ставший железным мозг из чего-то ещё более железного — не спеша, с садистским удовольствием, наслаждаясь каждым звуком. Она скрипнула зубами, пытаясь сбросить с себя липкий туман сна, но ощущение, что внутри черепа кто-то скребётся, только усилилось. Это было невыносимо, и, превозмогая головную боль и резь в глазах от дневного света, Ольга всё-таки открыла глаза. Она лежала на кровати в своей квартире. Пространство, знакомое до мельчайших деталей, сейчас казалось чужим и раздражающе ярким. Ни одного лишнего предмета, ни одной пылинки, всё точно на своих местах — и всё равно что-то было не так. В пределах видимости никого, но мерзкое царапанье из прихожей упорно напоминало: она не одна. Ольга с трудом поднялась, опираясь на злость, хотя и та была изрядно потрёпана за прошедшую ночь. Голова трещала, тело ломило, словно кто-то использовал её как тренировочную грушу. Когда она дошла до источника звука, перед ней замерла Вера — стояла на пороге с ключами в руке и выражением лица между ожиданием и чем-то похожим на досаду. Ольга только мазнула по ней заспанным, безучастным взглядом и отступила вглубь квартиры, роняя: — Заходи, чего уж там. Тень вытянулась кляксой по полу, словно ещё раз оглянулась на Веру, прежде чем лениво поползти за хозяйкой. За тенью, не теряя царственной неспешности, вошла и гостья. — Ты подралась с кем-то? — спросила она в слегка уже припухшие ссадины и царапины на Ольгиных плечах, но ответа не получила. Ольга молча прошла в кухню — или то, что считалось кухней. В её однокомнатной квартире пространство напоминало пазл, где зоны отделялись друг от друга лишь мебелью и разными цветами стен. Из любой точки видно было практически всё. Догнав Ольгу, которая замерла посреди условной кухни, Вера ещё раз внимательно осмотрела весь этот хаос и, нахмурившись, прокомментировала: — На кхм… тоже не похоже… Ольга усмехнулась криво и без особого веселья. Босиком, в помятой майке и плавках, лохматая, заспанная и с каждым мгновением всё более злая, она бросила: — Дама знает толк в БДСМ? — Ничего я не знаю, — обиженно отрезала Вера. — Я пришла извиниться за вчерашнее, но, кажется, извиняться теперь нужно тебе. Не знаю, где тебя носило… — Она запнулась, глядя, как Ольга, чуть покачиваясь, смотрит в окно. Невидящий взгляд, направленный куда-то вниз, на город, который в этот момент был ей так же безразличен, как и всё остальное. — Девочка та хоть жива? — несмело спросила Вера, неуверенно переступив с ноги на ногу. — Рита. Ольга вздрогнула, словно её ударили, и отвернулась. Поискала что-то на подоконнике среди старых чеков и визиток — всё это двигалось с пустым, механическим жестом. Видимо, искала спички, но вспомнила, что газовая плита зажигается поворотом флажка. Щелчок, синий цветок пламени, серебристый чайник занял своё место на конфорке. — Что ей сделается, — глухо ответила она, не глядя на Веру. Вопрос про Риту родился спонтанно. Джамала всю ночь информировала Веру об Ольгиных перемещениях, да и перемещений тех было немного: банкет, бар, дом. И Рита там абсолютно точно не присутствовала. Был её муж — Миша Золотарёв. Был бармен, были ещё какие-то знакомые мимолётом, но этой местной жемчужины не было. — Вы обратно когда с Семёновым? — вдруг спросила Ольга, пристально глядя на пламя под чайником, будто видела там ответы на вопросы, которые не решалась задать. — Вечером. В пять. А что? Ольга пожала плечами, как будто её это мало интересовало: — Я в душ. Выключи, когда закипит. Острые пики воды, бьющей неслабым напором, словно гребёнкой прошлись по коже, вспениваясь в волосах и стекая по плечам. Подставляя им лицо, Ольга чувствовала, как капли набиваются меж ресниц, щекочут ноздри, вынуждая фыркнуть и отвернуться. Спиной к воде было легче — тёплый кафель стены давал иллюзию опоры, но внутри всё равно всё разъезжалось, будто она стояла на зыбком полу, готовом провалиться. Вчерашний день неотвратимо проявлялся на фотобумаге памяти во всей своей ужасающей чёткости. Детали всплывали постепенно, будто вода вытесняла их из тёмных углов сознания. «Это просто бред какой-то!» — в тысячный раз внутренний голос, именуемый здравым смыслом, пытался заглушить очевидное, но звучало это всё менее убедительно. «Рита — жена Золотарёва» — нет, нереально. Это же совпадение. Это… случайность. Стоп. Ольга закрыла руками лицо, будто пыталась перетерпеть неудавшийся снимок, как вспышку боли, затем провела ладонями по волосам, убирая их наверх, но вода упрямо приглаживала их вниз. Случайность — это утверждение или вопрос? Чем больше она пыталась разобрать воспоминания на составляющие, тем сильнее её мутило — от сомнений, от осознания собственной наивности или, может, наоборот, расчётливости, за которую теперь стало стыдно. «Первая встреча абсолютно точно не могла быть подстроена. Остальные — могли. Быть. А могли и не быть… — Череда кадров-воспоминаний свидетельствовала о том, что Рита действительно ничего не знала. Ни о прошлой дружбе мужа с новой знакомой, ни об их нынешнем сотрудничестве. — Не могла она так искренне и честно врать!» — убеждала себя Ольга. «А если и могла, то всё равно эта история не шпионский роман о похищении корпоративных тайн, а чистейшей воды мелодрама с откровенно-эротическим содержанием. Какие там, на фиг, тайны и проектные расчёты? Рите необходимо было семимильными шагами наверстать особо желанный чувственный опыт, пропущенный из-за „правильной” жизни!» Ольга зажмурилась, ощущая, как напряжённость скользит вниз по телу вместе с каплями воды. Всё это звучало… логично. Точно, выверенно. И оттого — до тошноты неправильно. «Я не думала, что всё так получится», — тихо оправдывалась совесть голосом школьницы, стоящей перед разбитым окном. «И что теперь?» — снова летел в то же окно тяжёлый, как кирпич, вопрос. Выключив воду в душе, Ольга ещё некоторое время постояла с закрытыми глазами, чувствуя, как последние капли воды сбегают вниз по голому телу. Чувство недосказанности саднило где-то внутри сильнее похмельного синдрома, и даже циник не спасал от него. «Я не знаю!» — мысленно огрызнулась она и, зло выдохнув, завернулась в полотенце, избегая смотреть на себя в зеркало.

***

Ольга пила уже третью кружку и упорно молчала, забравшись с ногами на широкий, укрытый полотенцем табурет, нахохлившись, как воробей в осеннюю хмарь. Даром что солнце вволю лилось через окно с чистейших небес. Вера подливала Ольге чай и «для порядка» добавляла каплю в свой, трижды остывший. Кипятила заново. Вдыхала странный аромат чужого уюта, думала, что его непременно нужно запомнить. Во всём происходящем было для неё какое-то утончённое, мазохистское удовольствие — быть рядом, ждать, чувствовать себя нужной, даже если та не просила. «У Ольги другая, но это ничего. Это проходит, как грипп или ОРЗ, — убеждала себя Вера, наблюдая за тем, как Ольга монотонно водит пальцем по краю кружки. — Рита замужем, и вчера она показалась женщиной разумной. Не будет же она… — В мысленном диалоге с самой собой Вера пожала плечами. — Нет конечно. А я буду рядом, пока Оленька отстрадает свою карму. Я всегда буду вовремя и там, где ей нужно. Тогда уже точно нам с ней ничего не помешает, и даже Семёнов со временем смирится с моей жизнью на два дома, поймёт, что так лучше». — Покажешь место, о котором ты мне рассказывала? — спросила она наконец, решив, что пора вытянуть Ольгу из этой трясины. Воздух пойдёт ей на пользу. Та удивлённо подняла глаза, будто услышала вопрос издалека. Несколько секунд вглядывалась в Веру, словно та предложила что-то совершенно невероятное. — Озеро, — мягко напомнила Вера. — Ты говорила, оно очень красивое. Автоматически представив водную гладь, Ольга сделала очередной глоток. У чая был вкус Ритиных поцелуев — терпкий, оставляющий на языке послевкусие, которое невозможно забыть. Вкус, который смещал вектор мыслей в иную плоскость, заставляя вновь и вновь возвращаться к одной и той же точке. Рита ушла с банкета. Пропала. И Ольга не стала её искать. Сначала — из упрямства, потом — из страха. И наконец, из какой-то опустошающей уверенности, что всё закончилось, не успев начаться. Ей было стыдно. Ей было плохо без неё. — И это странно… — шептала внутренняя тень сомнений, вгрызаясь в сознание. — Я поведу. — Не сдаваясь, Вера бесцеремонно, ненавязчиво вплеталась в мысленный диалог с внутренним «я». — Хочешь — твою машину, не хочешь — мою. «Послать её к черту? — тенью мелькнуло раздражение. — Надоела!» Внутренний инквизитор моментально и слишком охотно активировался: «И остаться одной? Ну-ну». — Можем чай с собой взять, — продолжила Вера. — У тебя наверняка есть новомодная термокружка. Ольга посмотрела на неё, словно впервые увидела и словно та была здесь всегда. Вера всегда предлагала решения, находила выходы. Досадная, неотступная, но… необходимая. — Сейчас. Оденусь, — обречённо поднялась Ольга, ощущая, как та же пустота тянет её обратно на стул, в бесконечный круг размышлений и самокопания. Вера, глядя на неё снизу вверх, согласно кивнула: — Я подожду, — и мысленно усмехнулась двусмысленности этой фразы. «А ещё нужно сфотографировать на всякий случай этикетку с упаковки чайной заварки», — подумала она, цепляясь за бытовую мелочь, как за спасительный якорь в потоке чувств. Но стройность мыслей нарушил резкий звонок в дверь — отрывистый, нетерпеливый, выбивающий из привычного течения. «Кого ты боялась или хотела увидеть?» — мысленно усмехнулась Джамала, по-своему прочитав смесь испуга, облегчения и разочарования, промелькнувших на лице Веры, открывшей дверь. — Как вы? Привет! — Лучась искренностью, Джамала вплыла в квартиру, будто принесла с собой солнце, которое уже вовсю лилось в окна. Она была рада им и рада за них, даже если они этого не замечали. — Вера, как вот у вас получается уговорить этого отшельника хоть на прогулку, хоть на что-то другое? — Нотки лёгкой зависти и восхищения звучали естественно, без намёка на лесть. И даже Ольга, будь она менее настороже, могла бы им поверить. Но она знала Джамалу слишком давно и слишком хорошо. Что-то отвечая, Вера разулыбалась — просто, сдержанно, и Ольге показалось, что их с Джамалой разговор протекает в каком-то другом, недосягаемом для неё измерении. Она натягивала джинсы и безразмерную майку, скомкав раздражение по карманам, словно старые ненужные чеки. — Всё, я готова, идём, — бросила, отрезая любое дальнейшее общение.

***

Проводив пару до машины, Джамала помахала им на прощание рукой. Вера ободряюще кивнула, Ольга сделала вид, что не заметила. Развернувшись на каблучках, Джамала упорхнула к своей высотке, напевая под нос незнакомую местным песню. Сегодня выходной — город затаился в парках и на дачах, офисный улей спал после вчерашнего веселья. Погода шептала что-то доброе, лёгкое, а сердце Джамалы пело на языке Шахерезады, Омара Хайяма, безумного Меджнуна и нежнейшей Лейли. Музыкальном, затейливом, расцветающем в мыслях, как весенний сад. «Всё идёт по плану», — напоминал ей небесный оркестр. — Всё летит к моей цели, и скоро, очень скоро я взлечу в это небо и сяду в царственных палатах выше облаков! — театрально вздыхала она, глядя на отражение в стеклянных дверях подъезда. В шутку Джамала всегда представляла себя «владычицею морскою», но почему-то именно в небе. Катя, конечно, дура, не удержала Золотарёва. Ей поднесли его на тарелочке с голубой каёмочкой, а она… разочаровала всех, как и следовало ожидать. Впрочем, номер был отработан полностью — это главное. Потом пригодится. Когда Золотарёв поймёт, что Джамала давно не про него, Катя отвлечёт его ровно настолько, насколько нужно. — Ах, Катька, Катька… — с усмешкой прошептала она, расправляя плечи. — Квартира моя, счёт в банке тоже. Должность? Я подожду! Джамала не торопилась заходить в подъезд — на улице было сказочно хорошо. Сейчас бы на природу, к этому дурацкому Ольгину озеру, которое та поехала показывать Вере. «Можно было бы навязаться компаньонкой, но ещё не время. Вера уже начинает есть с рук. Главное — не спугнуть. Она хотела побыть наедине со своей Оленькой? Как скажете, мадам. В конце концов, какая разница — через Ольгу или через Веру я попаду в главный офис?» Джамала улыбнулась солнцу, откинула на спину тяжёлый чёрный локон и легко взбежала по ступеням крыльца. «Второй вариант даже надёжнее». В подъезде её встретили прохлада и полумрак. Лифт ещё чист, пахнет новым. «В идеале занять бы Ольгино место в сердце этой мадам, да типаж не тот… Хотя я б тебя так намучила, джаным, что мало бы не показалось!» Беда пришла откуда не ждали. Возле двери квартиры Джамалу встретила Саида. Пятнадцатилетняя, смуглая, упрямая, словно горная коза. Настроение тут же стало чернее её волос в чёрную полночь. «Ну почему?! Ну за что?!» — мысленно взмолилась Джамала к небесам, но те, как обычно, хранили издевательское молчание. Даже в модных по-европейски шортах и майке Саида выглядела так, словно только вчера спустилась с гор. Глаза горят, движения плавные, словно шея у неё на шарнирах. — Чего тебе? — прошипела Джамала, сжимая в руках ключи. — У мамы день рождения, неблагодарная! — по-таджикски ответила Саида, глядя на сестру снизу вверх, но с таким видом, будто выше её на голову. — Она всем говорит, что ей весело, но ждёт тебя. — Ах ты сопливка! — задохнулась Джамала в праведном гневе. — Да вы живёте вместе с вашим отцом на мои деньги, и я после этого неблагодарная?! Да я тебя!.. Саида шустро отскочила в сторону, скривилась и скорчила рожицу. — Только попробуй тронуть, дверь говном намажу — не отмоешься! И не докажешь! Разумеется, Джамала помнила о мамином дне рождения и хотела прийти попозже, ближе к вечеру, когда одна половина родни разъедется, а вторая настолько устанет от общения, что не станет цеплять её вниманием и вопросами. Но Саида, будь она неладна! — Я не миллионерша тебе! — фыркнула Джамала на её провокационное «фи, я думала, на такси поедем, раз своей машины у тебя нет». К тому же нужно было заглянуть в кондитерский, купить торт, точно зная, что мама из вежливости съест микроскопический кусочек, а остальное отдаст детям. «Которые, к слову, не такие уж и дети!» Ближайшей по возрасту сестре Джамалы не так давно исполнился двадцать один, у неё уже двое детей. Дальше девятнадцатилетний Далер, потом эта пигалица Саида и, наконец, кудряшка Умар тринадцати лет. Последний единственный импонировал Джамале. Он слушал Twenty One Pilots, занимался в театральной студии и гонял по Городку на роликах, а ещё его имя звучало для Джамалы почему-то французским. «Когда устроюсь в Москве, то заберу его!» — каждый раз твёрдо говорила себе она, понимая при этом, что, скорее всего, вместо Умара в её жизнь нагло протиснется Саида, и в негодовании стремительно отгоняла крамольные, предательские мыслишки. Со временем старый домик Саймуратовых стал уютнее, но для Джамалы он так и остался чужим. Поздравив мать, потискав племянников и послушав очередные сплетни взрослой сестры, Джамала улизнула в сад, воспользовавшись подвернувшейся возможностью. Прошла по неухоженным тропкам, остановилась у старой-престарой берёзы — здесь они когда-то договаривались с Ольгой встретиться и убежать в далёкий, призрачный Ленинград. Здесь она позже пролила не один миллион слёз, понимая, что Оля никогда не вернётся, что Мишка бросил её, обманул, что она сделала неправильный выбор. «А если бы тогда я прошла мимо него? — Сколько лет она задавалась этим надрывным в невозможности изменить прошлое вопросом. — Если бы я уехала с ней в Ленинград? Я ведь не понимала тогда её чувств». Скрестив руки на груди, Джамала прислонилась спиной к берёзе, глядя вверх, туда, где ветер неслышно колыхал гирлянды листьев на тонких висячих ветках. Всё как тогда. Словно время сделало полный круг и вернулось в точку, так похожую на исходную, только круг этот стал шире, тяжелее. В нём появились новые лица, новые истории, лишь внутри, как старое кострище, осталось что-то прежнее — неотпущенное, неотжившее или недогоревшее. «Мы стали старше. За нашими спинами потяжелел груз, и, кажется, теперь он давит сильнее, чем раньше… — думала Джамала. — Я и сейчас не понимаю, как можно влюбиться в девушку, в женщину». Но глаза вечно отмороженной Риты вчера… Они были совсем иными, чем обычно, — глубже, честнее. В них светилась душа и билась вселенная. Вся Рита, эта снежная королева, вечный обитатель облаков, вдруг оказалась одним большим, горящим сердцем. Живой до боли, пронзительно нежной, беззащитной, открытой и прекрасной. Джамала заворожённо смотрела на неё тогда и почти ненавидела — за эту смелость и возможность быть такой, какой самой Джамале уже никогда не стать. Вера тоже глядит на Кампински с преданностью старой собаки, но это не то. «Катька? — Подвернувшееся сравнение рассмешило Джамалу. — Катька облизывается на Золотарёва, как голодная свинья на ведро трюфелей. Тоже любовь своего рода!» Стало совсем грустно. Ветерок поиграл с локонами Джамалы, принёс аромат варенья из розовых лепестков и мимолётное видение детства — солнечный полдень, белые занавески, смех, который когда-то казался таким настоящим. Но за этим — горькая тень: мамины глаза и её взгляд, тягучий, как то варенье, и полный горькой тоски. «Моя мама до смерти любила моего отца? — больно кольнула истина. — Никогда. На самом деле это страшная, невозможная зависимость». Джамала была маленькой, но всё равно помнила её молодой, красивой, наполненной слепой, безоглядной «любовью», что напоминала оковы. Любовь, которая не спасала, а только глубже топила, затягивала в болото, превращала жизнь в бесконечный цикл прощений и надежд. Рита смотрела на Ольгу иначе. В её взгляде не было этой удушающей привязанности, этого болезненного смирения. Там было что-то другое — живое, пульсирующее, настоящее. «Я не могу ненавидеть тебя после этого, — с грустью призналась себе Джамала. — Я только завидую тебе. Завидую тому, что ты знаешь, каково это — любить без боли и страха, потому не боишься чувствовать». Она провела пальцами по коре берёзы, как будто хотела нащупать прошлое, вернуть себя той, прежней, чтобы выбрать не между Мишкой и Ольгой, а себя. «Вот только любовь… Я ещё никогда не испытывала ничего подобного и никогда уже не испытаю. Они вытоптали все мои чувства. Моя душа — выжженная пустыня, где никогда ничего не расцветёт».