Архитектура для начинающих

Сбежав в спальню от пустых и нервных разговоров, Рита с облегчением выдохнула, едва завидев, как от соседнего дома отъезжает машина. Видимо, Никита Михайлович решил по-своему разрядить обстановку — собрал всех: детей, внуков, жену — и повёз в парк. — Отлично! — ядовито улыбнулась Рита, наблюдая, как автомобиль скрывается за поворотом. От крепкого слова удержало лишь одно — Соня сейчас в той машине. И тем не менее… Такой удачей грех не воспользоваться! Она быстро переоделась, сунула в карман телефон, немного денег, ключи и, стараясь не шуметь, выскользнула на улицу. Миновав лабиринт кривых и узких тайных троп, проложенных между глухих заборов, где только местные не терялись, Рита оказалась двумя улицами выше. Здесь было тише, свободнее, чужие окна не следили за каждым шагом. Дойдя до калитки с облупившейся табличкой «Горная, 18», она замерла на секунду, будто проверяя собственную решимость, и затем вошла во двор. На веранде её встретила молодая черноволосая женщина с годовалым ребёнком на руках. — Ты? — удивилась она. Смотрела настороженно и как-то недоверчиво. Рита вдруг почувствовала, как по телу пробежала дрожь — неуверенность, напряжение, но шаг назад уже был невозможен. — Мне нужна твоя помощь. — Голос её звучал ровно, почти спокойно. — Стоимость не изменилась? Женя молча посторонилась, освобождая проход. — Заходи, — махнула она рукой и крикнула в дом: — Мам, Танюшку забери, у меня клиентка. По тёплому времени года Женя переносила свою парикмахерскую из душного дома на веранду — и красиво, и удобнее. Усадив неожиданную гостью в кресло, встала позади, и обе смотрели в зеркало. Волосы у Риты были ниже плеч, кудрявые, слегка распрямлялись под собственной тяжестью. Что-то оригинальное с такими придумать всегда проблематично. Но Рита не особенно и придумывала — либо хвост, либо узел. — Я хочу вот так. — Она разблокировала смартфон и показала фото. — Ого! — удивилась Женя и отказалась: — Ты ж потом передумаешь, а я виновата окажусь, что не переубедила. Глядя ей в глаза через зеркало, Рита ответила твёрдо: — Я сейчас при тебе обкромсаю всё косо-криво, и тебе всё равно придётся стричь. Понимаешь, кое-что произошло. И отныне всё будет так, как я решила. Никаких переубеждений. — Хм… — Женя наконец качнула головой, затем хмыкнула и, бросив последний взгляд на фото, протянула руку за расчёской. — Ну ладно. Будет тебе по-новому. Пока Женя мыла ей голову, Рита, закрыв глаза, вспоминала, как, словно освобождённая от клятвы или «честного пионерского», оставшись наконец одна, открыла социальную сеть. В строку поиска вбила имя, фамилию — и выбрала первый же профиль, где Ольга задумчиво смотрела с фотографии. На том фото Ольга стояла на открытой площадке или балконе. Позади неё город, утопающий в зелени, а вдалеке ломали горизонт явно не российские многоэтажки. Чёрная водолазка, тёмные джинсы. Стрижка короче, чем сейчас. Взгляд направлен на кого-то за кадром — кого-то слишком знакомого. В уголках губ притаилась лёгкая улыбка, едва заметная, но её выдавала тонкая морщинка у губ — та самая, которую Рита всегда находила особенно привлекательной. Обычно она возникала, когда Ольга пыталась спрятать улыбку. Вспомнив свою иронию — «наконец-то и я дожила до подростковых слёз о неразделённой любви» — Рита улыбнулась. Что-то в их с Ольгой встречах действительно было не взрослым, возможно, полная безответственность. В Ольгином профиле было тихо — только несколько ссылок на архитектурные статьи. Чужие поздравления с давно прошедшими днями рождения. В списке друзей — Вера, Джамала и проскользнувшее некогда имя «Алька». А вот последний пестрел актуальными шикарными фотографиями шикарной женщины — яркая брюнетка с глубоким, почти гипнотическим взглядом серо-голубых глаз. Она очень красива. Может быть, даже слишком. Та самая, что два года подряд варила гречку ради идеальной фигуры. Женя усадила Риту в кресло, укрыла её лёгким парикмахерским пеньюаром с мелким цветочным узором и, взяв в руки ножницы, уточнила: — Уверена? — Где подписать? — без тени сомнений отозвалась Рита. Женя покачала головой, слегка усмехнувшись, и принялась за работу. Рита закрыла глаза. Звук ножниц был мерным, почти успокаивающим — короткий шорох, лёгкий щелчок, и новые пряди падали на пол. Чувствуя прикосновения Жени, Рита вспоминала касания Ольги — они были совсем другими. Странный мирок, родившийся спонтанно и охраняемый глупым, страусиным способом — закрыванием глаз на реальность, — рухнул. Но от этого он не стал менее нежным или прекрасным. Он останется в её памяти идеально-иллюзорным, как сон, привидевшийся перед самым рассветом, на тоненькой грани реальности и мечты. Она больше не посмеет прийти к Ольге домой. Они снова стали чужими, и всё, что было, больше не повторится. Никогда. Ни с кем. Но почему? Последний вопрос возвращался невыносимым эхом, разбивая вдребезги напускное, тщательно выстраиваемое разумом спокойствие. Нет его! Есть, с одной стороны, идиллическая картинка, где на веранде, утопающей в зелени, цветах и последнем перед войной тихом закате, Рита создаёт свою новую внешность. А с другой, с невидимой никому Ритиной изнанки, последние часы отчаяния легендарной Помпеи. С багрово-огненных небес летел пепел, сжигая воздух их общего с Ольгой мира. Рушились здания прожитых дней и минут. Голос Ольги звучал в сознании дождём горячего пепла. Пыль застилала глаза. Обломки некогда прекрасных дворцов-отношений громили серым камнем память, слова и события каждой минуты «вместе». Чувства агонизировали под завалами этой реальности, искалеченными трупами затихали нежность, доверие, самозванка-любовь. Но земля ещё вздрагивала тахикардией теплящейся жизни. Мир не сошёл с орбиты, но он уже никогда не будет прежним. Шаг в новую жизнь она решила совершить с того кардинального поступка, о котором мечтала, наверное, ещё с юности. Рита никогда не носила коротких стрижек, но всегда хотела испытать — каково это? На фото в профиле Ольги стрижка была экстремально короткой, дерзкой и уверенной. Такой, что приковывала взгляды. «Я, конечно, не настолько сумасшедшая», — мелькнула мысль, но, честно держа глаза закрытыми, Рита чувствовала, как с каждой срезанной прядью ей становится легче. Казалось, с этим грузом исчезали тревога, сомнения и даже боль. Её не покидало странное ощущение, будто сбрасывает не только длину, но и целый пласт прошлого. А вот кое-кого в это же самое время настигло настоящее. — Мишенька! — взвизгнула Катя, изрядно перебравщая «слабоалкогольного». Вечерний парк, закат. Вместе с закадычной подругой-разведёнкой и сыновьями дамы совершали неспешный променад, когда в поле их зрения попал нагло сбежавший утром Золотарёв. С банкой пива и свояком он сидел слишком мирно в летнем кафе, наслаждаясь детским караоке. Услышав знакомый стрёкот пацанячьего смеха и это самое протяжное «Мишенька-а-а», он втянул голову в плечи, надеясь на эффект невидимости. Катю, однако, было уже не остановить. — Солнце моё, как я тебя понимаю! — Она шмякнулась рядом на скамейку и слезливо уставилась на Михаила. Саныч хмыкнул от неожиданности, но от своей вечной сигареты не оторвался. Из-за соседнего столика подозрительно оглянулись Света и Нина Андреевна. — Это хорошо ещё, что никто, кроме нас с Джамалкой, не знает, а если узнают? — трагично закатила глаза Катя. — Городок-то у нас маленький, а они последний стыд потеряли. Прямо днём везде встречаются. Я сама видела! Понимая, что ничего не понимает, Мишка нахмурился, судорожно соображая, какой бы выкинуть аргумент, чтобы этот кошмар его детства (и утра) исчез отсюда раз и навсегда. — Про Ольку-то я слышала, что она того. — Катя понизила голос до полушёпота с интонацией заправского конспиратора. — Кто-то шептался… — Она воровато оглянулась по сторонам, словно за кустами подслушивали спецслужбы. Подозрения всё-таки тюкнули Мишку по голове, и он обалдело уставился на Катерину, словно та вдруг заговорила на древнем санскрите, а Саныч от любопытства уже жевал свою вечную сигарету, при этом щуря левый глаз, будто дело пахло крупной сенсацией. — Пойдём, Кать, — потянула подруга, чувствуя надвигающуюся катастрофу. — Догоните! — звонко гаркнули их мальчишки и устремились к тиру. — Они с весны уже встречаются, я сама видела. — Катя сверлила Мишку взглядом и шептала с такой злой заботой, что хотелось немедленно оглохнуть. — Джамка сказала тебе не говорить. У этой таджички своё на уме, но я не могу смотреть, как ты мучаешься… — Пошла, блядь, отсюда. — Михаил наконец обрёл дар речи и сразу использовал его по назначению. — Пошла на хуй! Чтоб я тебя вообще никогда больше не видел! — Для верности он даже попытался толкнуть Катю кафешным столиком, но Саныч среагировал быстрее и удержал сооружение от полёта. Изотова с визгом вскочила, превратившись в воплощение праведного гнева, и понесла такую скорострельную тарабарщину, что даже опытный переводчик не разобрал бы. На подмогу к Мишке уже неслись мать с сестрой, а между ними и Катей моментально выросли официантки и студент-секьюрити. — Вот сука! — Мишка, отстояв стратегические позиции, рухнул за столик, затем с новой волной ярости вскочил, обрушив на весь парк: — Я убью её! Родственники слаженно вцепились в него, как будто тренировались именно для таких случаев, в том числе подоспевший отец. Он ходил с внуками за мороженым и пропустил вступление, зато попал прямиком в батальную сцену. — Вот тварь! — повторил Мишка, чувствуя, как внутри забурлила чёрная желчь. В глазах поднялась пелена — неясный калейдоскоп, где ещё недавно был его мир, теперь разрушенный до основания. Никто не понял, что последнее ругательство было адресовано вовсе не Кате. В его раскалённом сознании Рита, Ольга и Джамала сплавились в единый мутный образ врага. — Я убью её! Их! — орал он, пытаясь вырваться из цепких рук родных. — А я всегда говорила, таджичке верить нельзя, — где-то за спиной вещала Нина Андреевна, будто иконописец народной морали. — А что она? Что? — с любопытством шушукались случайные зеваки, втайне радуясь такому шикарному бесплатному шоу. — Я никому не скажу, — доверительно понизил голос Саныч, склонившись к Мишке так, словно готовился раскрыть великую тайну. — Но ты сам понимаешь, такое дело не утаишь. — Отвлеки их, — прохрипел Золотарёв, в голосе которого уже рычал зверь, которому слишком долго отказывали в крови. Саныч всё понял без слов. Глубоко, как в последний раз, затянувшись сигаретой, он решительно поднялся… и, словно пьяный в сопли, рухнул на землю, с грохотом валя на себя столик и стулья. В суматохе Мишка юркнул в сторону. За спиной сестра уже чехвостила мужа, а дети надрывались от смеха, совершенно не понимая, в каком водовороте взрослого ада они оказались. «Значит, всё-таки было! — шагал он сквозь расслабленную праздность согорожан, чувствуя, как злость сладко сочится в кровь. — Значит, изменяли мне! Мне!!!» — Мысль билась в голове, как запертая в банке оса, но чёткого понимания, кто и как именно, всё ещё не приходило. Три грации — Рита, Ольга, Джамала — кружили перед глазами в дьявольском хороводе. Кампински… Это она во всём виновата. Только для этого и вернулась, чтобы уничтожить его, Михаила Золотарёва, отомстить за тот чёртов выпускной, о котором никто не знал, кроме них двоих. «Она ведь тогда не забыла… — Мишка хмыкнул про себя. — Я им обеим, и Ольге, и Джамале, доказал: я мужик! Как сказал, так и будет!» Но они, как и полагается женщинам, подло затаились и ждали момента, чтобы ужалить ядовитыми змеями в самое уязвимое место — его непоколебимое, мощное, непорочное эго! «Рита… — Его чуть не скрючило от обиды. — Как ты могла? Тебя ведь просто запутали…» — Она ж не от мира, как его там… — вслух бормотал он, пока лавина горячей, почти истеричной ярости смывала остатки всех здравых мыслей. — Ты же кекс, блин! Подлые, лживые суки! Ненавижу вас всех! Ну ничего… Шаг перешёл в лёгкий бег. В парк они приехали на отцовской машине. Значит, убивать «сук» придётся пешком. Первый адрес — Шукшинские. Ближе всего. Джамала и Кампински, ждите! Подъезд Ольгиного дома встретил его пустотой и запахом строительной пыли, будто сам знал, что здесь готовится драма. Серебристой ауди не было. Отлично. Но это его не остановило — с твёрдой решимостью он поднялся на третий этаж и набросился на бездушную дверь. — Ненавижу тебя! Ненавижу! Отомстила, да?! — Гулкие удары разносились по подъезду, многократно возвращаясь к нему эхом, словно насмехаясь: «Да, да, отомстила». — Мы ещё посмотрим, кто кого! Железо звенело, но не отвечало. А это было даже лучше. Хоть кто-то в этой истории держал рот на замке. Измотавшись и не добившись желаемого ответа (и слава богу), он вывалился в сгущающиеся над Городком сумерки. «Остаётся Ритка. — Мысли уже звучали ровно, почти спокойно. — Не такая уж и невинная, хоть и овца. К тому же она точно дома. И она наконец ответит за всё. За всех». Сердце стучало, как молот, кулаки зудели, и в этот момент он чувствовал себя не просто мужиком — а вершителем судеб, божьей карой, монстром, который пришёл взыскать долги и точно знал, с кого взыскать и за что.

***

Никита Михайлович вёл машину домой, хмуро вглядываясь в дорогу. На соседнем сиденье его верная женщина сидела с надутыми губами, словно пыталась удержать невысказанное ворчание. Позади, в противоположных углах, замкнулись дочь и зять — два одинаково насупленных силуэта, а между ними, как бесконечный фон, шумели, спорили и смеялись наследники, как живой ураган в замкнутом пространстве. — Испортили мне вечер, — ворчал в их шуме четырежды дед и тяжело вздыхал, словно весь мир взвалился ему на плечи. Свернув на свою улицу, он машинально кивнул Фёдору Игнатьевичу — тот придерживал тяжёлую створку ворот, чтобы нечаянно не закрылась, пока его внучка Ольга на своей ауди въезжала во двор. В глубине двора мелькнул ухоженный сад, через который Ольгина бабушка спешила в дом с пучком зелени. — В их кровь пошла, — вынесла вердикт Нина Андреевна, просканировав цепким взглядом Ольгин профиль. Фёдор Игнатьевич ответил приветственным кивком. Теперь Никита видел его лишь в обзорное зеркало — крепкий для своего возраста старик закрывал высокие железные ворота. — На тётю Соню похожа, — продолжила мысль Золотарёва-старшая, не спеша, словно разглядывая в памяти черты давно ушедших лиц. — Я не тётя! — звонко выкрикнула Сонька с заднего сиденья, а её двоюродные братья, переглянувшись, расхохотались так, будто услышали лучшую шутку в мире. Рита заканчивала телефонный разговор с мамой — тот самый, который оттягивала, как могла, с самого возвращения домой, ограничиваясь короткими СМС. И даже сейчас не чувствовала в себе сил, чтобы что-то объяснять или рассказывать, когда услышала прибытие Золотарёвых. В привычной тишине, сотканной из обыденных звуков вечера — где-то вдалеке проезжала машина, кто-то из соседей хлопнул калиткой, залаяла собака. И в этой будничной симфонии раздались звонкие детские голоса, смех, беспечный и заразительный. — Мам, давай завтра, ладно? Всё хорошо, мама. Я наконец-то спокойна. Мне многое, очень многое нужно обдумать, но теперь всё хорошо. Постриглась, не удивляйся. Всё, там все приехали, мне Соню забрать нужно. Пока. Она спустилась в кухню и уже оттуда сквозь кружево сирени увидела, что к её дому решительно движется Нина Андреевна. Плотная, быстрая, с той самой хозяйской неотвратимостью, что никогда не оставляет пространства для возражений. А рядом вприпрыжку несётся Сонька, порывистая и нетерпеливая. — Мама, а на папу чужая тётка ругалась! — донеслось раньше, чем девочка показалась на пороге. Она ворвалась в дом первой, раскрасневшаяся, с сияющими глазами, будто принесла с улицы самый важный секрет. — А он на неё нехорошими словами! — Цыц! — Нина Андреевна шикнула автоматически, почти не обращая внимания на внучку. Её взгляд буквально прилип к невестке, расширился от удивления и прищурился от подозрительности. — Ты чего это с собой сделала? А? Рита спокойно посмотрела на свекровь, она заранее была готова к этой встрече и отчеканила, холодно, чётко, без намёка на извинение: — Это мои волосы. Короткие завитки, теперь свободные и непокорные, пружинили на лбу, обрамляя лицо творческими, будто нарисованными линиями. Они зрительно сделали её шею длиннее, затылок выше, а весь облик вдобавок к раздражавшей раньше воздушности приобрёл теперь ещё и дерзость. Нина Андреевна неприязненно проворчала: — Ну-ну… — и, сдвинув брови, спросила: — Мишка дома? Не дожидаясь ответа, она окинула кухню цепким взглядом, словно надеясь выловить затаившегося непутёвого сына среди кастрюль и тарелок. Уже собиралась шагнуть в гостиную, но под ногами завертелась Соня, загородив путь своим беспокойным мельтешением. — Беги руки мой, — с улыбкой сказала Рита, легко потрепав Соньку по волосам. И, повернувшись к свекрови, спокойно добавила: — Он же с вами уехал. — Папа пропал! — довольно объявила Соня, возвращаясь с мокрыми руками и азартно стряхивая с них капли во все стороны. — А ну-ка, не брызгай! — тут же вспыхнула бабушка, метнув строгий взгляд, и мрачно добавила Рите: — От хороших жён мужики не пропадают и не гуляют по ночам! — Беги наверх, я скоро приду, поиграем, — пообещала Рита Соне. Свекрови она не ответила — шлягер про «хороших жён» та исполняла с завидной регулярностью и бессмысленностью. Рита научилась пропускать подобные реплики мимо ушей, словно блёклую пластинку, давно утратившую звук и смысл. В проёме двери внезапно появилась ещё одна фигура — женская версия Никиты Михайловича, Светлана. — Мам, мы поехали, — сообщила она, задержавшись на пороге. — Отец к Фёдору Игнатьевичу пошёл, дом открыт. Светлана с Ритой всегда держались на грани почти дружеских отношений, но присутствие Нины Андреевны сейчас вносило нотку напряжённой неопределённости. Нина Андреевна отступила. — Чего это его на ночь глядя к Кампинским понесло? — ворчливо пробурчала она и, уже направляясь к выходу, обернулась ещё раз, чтобы в последний раз окинуть взглядом невестку. — Мишка как придёт, позвони мне, чтоб я знала! Дождавшись кивка, она скрылась из виду. Светлана скользнула взглядом по лицу Риты и жестом показала: не парься. Рита только усмехнулась: париться ей и в голову не приходило. Гораздо больше, чем отсутствие мужа, её волновало мимолётное Сонино замечание: — Там тётя Оля с машиной приехала! Эта новость тревожным эхом отозвалась в мыслях: перемены уже здесь?