Архитектура для начинающих

— Неспокойно мне, — трагично произнесла Диана, и слова полились стремительным потоком, словно наконец прорвали плотину. — Разговор с Ритой — размытый, скомканный… «Всё хорошо, мама. Я наконец-то спокойна. Мне многое, очень многое нужно обдумать» — что это вообще значит? И голос у неё странный, подозрительный… И эта её загадочная подруга из Москвы, и Михаил со своим… недостойным взрослого человека поведением — всё это мне совсем не нравится! На одном дыхании перечислив вводные, Диана наконец замолчала. До этого она беспокойно мерила шагами пространство беседки — её каблуки мягко постукивали по деревянному настилу, создавая монотонный ритм, будто пульс её собственных мыслей. Теперь же она остановилась, замерла на месте и, сжав ладони в замок, прижала их ко лбу, словно пытаясь удержать разлетающиеся мысли. Павел Юрьевич пока молчал, но его молчание не было пустым — оно заполнялось неспешным, выверенным ритуалом. Он аккуратно достал из кармана потёртый кожаный кисет, раскрыл его с привычной деловитостью и начал набивать трубку. Пальцы, привыкшие к точным вычислениям и сложным выкладкам, теперь с тем же вниманием утрамбовывали мягкие волокна табака. Он словно взвешивал каждую щепотку, проверяя её на плотность, как если бы от этого зависела гармония не только вкуса, но и самой беседы. Кто-то коллекционирует марки, кто-то выпиливает лобзиком, а Павел Юрьевич нашёл отдушину в трубках, табаке и во всей этой меланхоличной, медитативной возне. Лёгким движением он провёл пальцем по краю чаши, утрамбовывая смесь с точностью часовщика, после чего, щёлкнув зажигалкой, поднёс огонь и начал раскуривать. Несколько пробных затяжек, тонкая ниточка дыма потянулась вверх, растворяясь в вечернем воздухе. Табак загорелся ровно, без суеты, как и сам Павел Юрьевич, — обстоятельно и размеренно. Диана не наблюдала за этим процессом как за чем-то гипнотическим, позволяя шуму мыслей на миг утихнуть, а чувствовала, переживала не глядя. Сизый дым, лениво вьющийся в вечернем сумраке, наполнил воздух терпким ароматом с нотками древесной смолы и чего-то едва уловимо сладкого. — Уф-ф, — удовлетворённо выдохнул Павел, отклоняясь назад, на спинку старого кресла и вытягивая ноги. — Давай с самого начала, Ди. — Рита, — терпеливо повторно обозначила Диана и снова шагнула в круг движения. — С Кешей у них было взаимопонимание на уровне интуиции. У меня же даже простое, житейское не всегда получалось. Мы не конфликтуем, но и взаимопониманием это нельзя назвать — просто Рита сама по себе неконфликтный человек. Ей проще промолчать. И это ужасно. Хотя… нужно признать, это удобно. Она посмотрела на Павла — тот кивнул и согласно пыхнул трубкой, отпустив облачко дыма, которое мягко рассеялось в воздухе. — Миша, её муж… — Диана повернулась и направилась в другую сторону. — Он всегда был мне понятен, открыт и прост, но теперь… — Она замялась, не зная, как точнее выразить смутное ощущение, скопившееся внутри. — Слишком прост? — подсказал Павел. — Её странная подруга, — кивком подтвердив согласие, продолжила Диана. — Я так и не поняла, что вчера между ними произошло, но… для меня лично произошло очень страшное. Эта Ольга вернула мне мои же слова — точно так же и, кажется, даже тем самым тоном, каким я однажды говорила Кешиной матери. А теперь это адресовали мне. Мне и в страшном сне не могло такое присниться! Замолчав, она посмотрела на своего мужа, друга, самого близкого человека, предлагая ему стать судьёй. В её взгляде было и требование, и просьба — редкое сочетание для Дианы, обычно сдержанной и самодостаточной. Сознавая величие предлагаемой роли, Павел не торопился с ответом. Он слегка качнулся на спинке кресла, неторопливо сделал несколько коротких, задумчивых затяжек. В воздухе закружились тонкие кольца дыма, медленно растворяясь в тёплом вечернем воздухе. Наконец, вынув трубку изо рта и постукивая мундштуком по колену, Павел произнёс: — Полностью согласен с тобой в пункте: что-то в жизни Риты происходит, и оно одновременно касается и не касается её мужа. В этом, безусловно, есть напряжение. Что до Михаила — для Риты он слишком прост. Хотя, если взглянуть с иной точки, это могло бы стать плюсом. Но в нашем случае он идёт в противофазе. Он сделал паузу, давая жене время осмыслить сказанное, и продолжил: — Что же касается слов Ольги… Тут я бы сначала выслушал всё, что вы сами об этом думаете, господа присяжные заседатели. Сказанное прозвучало с лёгкой усмешкой, но в голосе чувствовалась сосредоточенность, будто Павел уже прикинул несколько возможных решений задачи, но не торопился озвучивать окончательный ответ. — В довершение ко всем своим недомолвкам она сказала, что постриглась. Предупредила, чтобы мы не пугались, — неожиданно выдала Диана. — Если женщина меняет стрижку, значит, она скоро изменит свою жизнь? — Павел усмехнулся, допуская небольшое отступление от темы. — Коко была мудрой женщиной. — Диана отмахнулась, но в её голосе сквозило напряжение. — Или как минимум наблюдательной. Не вижу причин не согласиться с ней сейчас. Тем более что ты тоже заметил: с Ритой что-то происходит. — Ну, я сторона заинтересованная. — Павел снова затянулся, выпустил облако дыма. Его взгляд был спокойным, внимательным. — И это уже не догадки, а вполне себе выводы. — Осталось понять — что именно? Не зная Риты, я бы сказала, что здесь налицо банальная измена. Но, господа присяжные заседатели, во-первых, мне кажется, что я совсем её не знаю, а во-вторых, не похоже это на банальную измену. — Диана снова зашагала по беседке, заложив руки за спину. — И в-третьих, — Павел чуть приподнял брови, глядя на жену поверх дымящейся трубки, — об этом совершенно точно должен переживать её муж, а не мама. Именно об этом и говорила её загадочная подруга. — Мы не готовы были к её рождению, и я была не лучшей матерью. — Диана произнесла это тихо, отчётливо, словно выносила вердикт самой себе. — Я не знаю ничего горше и тяжелее, чем родительское чувство вины. Эта досада на себя, сожаление о допущенных ошибках, о том, чего уже никогда не изменить. Всё то, что теперь заперто в прошлом, как за закрытой дверью, к которой нет ключа. Павел посмотрел на жену поверх тлеющей трубки, давая ей время. Он понимал: это старая боль, от которой не избавиться. Но и оставить её без ответа тоже нельзя. — Поэтому сейчас ты пытаешься доказать всему миру, что это не так? — В его голосе звучало ровное, почти академическое спокойствие, за которым пряталась своя глубокая тайна. — И на этом же основании берёшь на себя единоличное право решать за неё абсолютно всё. Вплоть до того, о чём ей позволительно думать, а о чём нет. Диана напряглась, но промолчала, позволив ему продолжить. — Ты удивляешься, что Михаил не замечает, что с его женой что-то происходит. Но ему и не нужно её ни подозревать, ни ухаживать за ней. Он точно знает: ты сама проследишь, смоделируешь её поведение, её чувства. Ты будто компенсируешь то, что, как тебе кажется, не додала тогда. Только вот это работает не так. Горькая правда, столько лет отвергаемая, наконец прозвучала. Но от этого она не стала менее болезненной — просто превратилась в открытую рану. Воспоминания пошли пятнами, как ржавчина на металле: болезнь мужа, его невыносимая мать, проклятия, долги, безнадёга. Им с Ритой некуда было деваться — ни жилья, ни средств, только яма, из которой, казалось, не выбраться. «Я сделаю всё для счастья дочери», — твердила Диана, когда терялись цель и смысл жизни. Москва не панацея. У Риты будет дом — полная чаша, надёжный муж, большая семья. Городок стал их тихой гаванью. Диана училась жить заново после смерти мужа и лет, проведённых в доме свекрови. Рита окончила школу, поступила в лучший вуз и даже попыталась выдать мать замуж за ректора, влюблённого в Диану до беспамятства. Но личное счастье? Оно могло подождать — сначала нужно было устроить жизнь дочери. Золотарёв-младший стал ответом на все её молитвы: надёжный, как швейцарский банк, влюблённый, как юный пионер, из хорошей семьи и весьма недурен собой. «Господи, наконец-то! Что ещё нужно юной девушке для счастья?» — с облегчением решила мать и с головой ушла в процесс. Глупое дитя рисковало упустить свой выигрышный билет. Диана действительно сделала всё, чтобы Рита стала Золотарёвой. — Но это было ошибкой. — Диана скрыла лицо за дрожащими ладонями, тщетно пытаясь защититься от безжалостной правды. — Это ведь я давила на неё, убеждая, что она упускает свой счастливый билет. А теперь… Я же не слепая, я вижу, что она несчастна с ним. — Прошлого не изменить. — Голос Павла звучал низко, глухо, словно сквозь толщу прожитых лет. В нём застывшая боль, застарелая и неизбывная, та, что разъедала его с того самого дня. Автомобильная авария — пьяный водитель, КАМАЗ, рейсовый междугородний автобус. Тогда он ждал их в Москве, оканчивал аспирантуру, а они ехали к нему, чтобы вместе лететь на юг. Но до Москвы не доехали. Первая жена, маленький сын… Всё оборвалось. Навсегда. — Даже если выйдешь на дорогу и посыпешь голову тонной пепла, — продолжил он, — ничего не изменится. Это осталось там. Павел затянулся трубкой, и в дыме, словно в тумане памяти, вновь всплыло то, что он давно пытался утопить в делах, работе, времени. — Я тоже считал… Считал себя виноватым. Думал, что должен был поехать сам, должен был предвидеть, предусмотреть, предотвратить. Ты многое пережила. Ты чувствовала колоссальную ответственность за дочь и поступила так, как считала правильным в тот момент. — Ты успокаиваешь меня? — не понимая, переспросила Диана. — Я хочу сказать, что не стоит терзаться тем, чего уже не изменить. Но и нельзя выполнять за студента его лабораторную работу. Мы же с тобой физики-практики, а мир — всего лишь большой институт. Как думаешь, что сделает препод уровня «Бог», когда увидит, что ты со своего пятого курса выполняешь практику за первогодку? Диана удивлённо вскинула брови, хлопнула ресницами. Его сравнение было неожиданным, но заставило задуматься, а затем — почти согласиться. — Но ты предлагаешь оставить всё как есть?! Ещё более удивлённо она посмотрела на Павла, и тот утвердительно кивнул. — Вполне серьёзно, — подтвердил он вслух. — Позволить взрослой женщине самой решить, чего она хочет в этой жизни, и просто поддержать её выбор, даже если он покажется тебе неправильным. Ты ведь неправильному её не учила? — Подожди… — Диана рефлекторно ушла в защиту, но Павел не намерен был ждать. — Это её жизнь. Её право совершать ошибки и искать собственные пути. Ты не можешь до старости водить взрослую дочь за руку. Твоя задача — в детстве научить её правилам дорожного движения, а дальше она сама должна ориентироваться в этом мировом мегаполисе. И вот я спрошу тебя снова: неужели ты считаешь свою взрослую дочь полной дурой? Неужели опять встанешь на чью-то сторону, прикрываясь заботой о её лучшем будущем? Диана первой отвела глаза. В голове завертелась бесконечная вереница воспоминаний, но ни одно не давало ответа. — Просто… я вижу в её расчётах ошибку! — наконец сформулировала она, цепляясь за слова, но Павла это не устроило. — Твоя первая свекровь тоже постоянно видела ошибки в жизни собственного сына. — Он сердито пыхнул трубкой. — Ключевое слово — «собственного». Ваши дети для вас словно безмозглые, безвольные вещи! И ты ничем не лучше. Он сказал всё, что хотел. Диана нахмурилась. Они с Павлом не раз спорили — о науке, книгах, фильмах, — но никогда об отношениях с Ритой. Да, у дочери с отчимом сложилась тёплая дружба, но, по внутреннему убеждению Дианы, это не делало их кровно родными и не давало Павлу права вмешиваться в столь личные вопросы. «Хотя какое там воспитание в её-то почти тридцать?» — Ты прав, — спустя долгую паузу вздохнула она, тяжело, с признанием. Всё это время она переваривала услышанное, искала в словах смысл, готовила себя к неизбежному. — Отпустить Риту… Дать ей это… — Диана замялась. — Да что уж там, дать ей право самой распоряжаться собственной жизнью. Это будет нелегко, но… я попробую.