Архитектура для начинающих

В это же самое время Ольга стояла у мутного окна в пыльном коридоре своей пустой питерской квартиры, глядя вниз — на канал, мост, фонари. Казалось, ничего не изменилось с тех пор, как в детстве, сидя на этом самом подоконнике, она мечтала увидеть прекрасный парусник, который каким-то чудом войдёт в узкий Грибоедовский. Как она выйдет потом на нём в море, узнает много нового, откроет неизведанные земли и обязательно вернётся к тётушке в её любимый город и украсит его морской звездой. Это был огромный, необъятный мир детских фантазий — в нём всё виделось возможным, даже если реальность оставалась неизменной. С тех пор и квартира, и канал, и сам Ленинград стали казаться Ольге меньше, будто сжались, потускнели, но от этого не становились менее значимыми. Теперь она понимала: они не уменьшились — это она выросла, стала другой, но город по-прежнему ждал её, как верный старый друг, который никогда не упрекнёт, а просто примет. Много лет доказывавшая себе, что её «не касается то наследство», Ольга осознавала сейчас, что здесь, среди этих стен с ободранными обоями, её всегда дожидалась какая-то странная суть — что-то похожее на их общую с городом и тётушкой душу. Эти стены — пусть и выцветшие, чужие, забытые — всё ещё хранили её первые мечты. Хранили запах старых книг, скрип половиц, голос тётушки, звавшей к ужину. И даже сквозь всю эту обшарпанность на неё смотрели самые светлые детские воспоминания. Их тепло было тихим, невесомым, словно тёплый шарф в холодный день. Оно укутывало, умиротворяло, возвращало домой. В дом, которого, как всегда думала Ольга, у неё нет. Разве можно назвать домом просто стены? Дом — это всегда что-то большее, и это большее Ольга ощущала сейчас во всей остроте. Словно наконец вернулась после долгого-долгого пути, за которым стояло так много потерь и осознаний. «И это странно, ведь моего здесь давно ничего не осталось», — подумала Ольга, медленно проходя по комнатам, вглядываясь в призрачные следы прошлого. Всё здесь было ей чужим, но одновременно — до боли своим. В кухне, где когда-то теплилась жизнь, теперь царила застывшая тишина. Окна глухого двора-колодца заглядывали друг другу в глаза, не с немой тоской, а с холодным равнодушием. На старых рассохшихся рамах по-прежнему висели ошмётки тысячу раз переклеенных матерью газет — не пускали чужие взгляды в маленький, обветшалый мир. И вдруг взгляд зацепился за крошечный рисунок на облупленном куске рамы — едва различимый кораблик, выведенный когда-то детской рукой. Её рукой. Ольга коснулась его пальцами. Новое, обретённое только что тепло тихо вспыхнуло где-то в невидимом пространстве души. Мать никогда не хотела и не пыталась сделать здесь ремонт. Получив в бесплатный наём эту квартиру от дочери, которую знать-то не хотела, она никогда не считала её своей. И это верно, но разве нельзя было создать уют хотя бы на время жизни здесь? Вместе с семьёй они просто существовали, словно бездомные, обосновавшиеся в развалинах старого, давно забытого памятника. Всё вокруг — как декорации чужой жизни: нехитрый быт, натянутые скатерти, треснувшие стаканы. Жизнь здесь была вечно временной, наполненной ожиданием чего-то лучшего. Мать родила «законного» ребёнка от тихого, смурного мужа. Они оба вечно работали, вечно мечтали (если вообще мечтали) о пенсии, будто только тогда начнётся настоящая жизнь. Одна из трёх комнат всегда сдавалась квартирантам — незнакомые люди появлялись и исчезали, оставляя после себя едва уловимый запах чужих судеб. Все деньги уходили сначала на покупку участка за городом, а потом на постройку дома. Так говорила мать. Возможно, так оно и было. Когда Ольга сегодня заехала к ним за ключами, то их наполовину отделанный коттедж навеял на неё тоскливое настроение. Он стоял, словно человек, уставший от жизни ещё до её начала, напоминающий неуютный памятник разочарованиям, строящийся мавзолей, под сводами которого однажды полягут сами строители. Мать немного постарела. Но Ольга никогда не знала её другой. Разве что на старых, выцветших фотографиях, сделанных до роковой ошибки, после которой жизнь будто остановилась. На них мать ещё улыбалась — робко, неуверенно, как будто с оглядкой на кого-то за кадром. Более поздних снимков в доме старших Кампински не было, словно их дочь исчезла тогда же, в ту самую минуту. Впервые Ольга увидела её, когда самой уже было семнадцать, — она сбежала из Городка, оглушённая выбором Джамалы и предательством того, кого, несмотря ни на что, считала своим другом. И с тех пор мать осталась в её памяти неизменной — немолодая, фатально уставшая, с напряжённой линией губ и глазами, в которых застыла вечная претензия к жизни. Эти глаза выделялись на бледном лице, как чёткие отметины прошлого, неизгладимые, не поддающиеся времени. Ольге физически был неприятен её взгляд. — У тебя новая машина. — Голос матери прозвучал ровно, с тем же привычным, едва уловимым укором. Её взгляд скользнул к воротам, за которыми притаилась серебристая иномарка, словно чужак в этом старом дворе. — Хорошо зарабатываешь? Ольга пожала плечами: — Не жалуюсь. — Ты в Москве? — Вопрос прозвучал буднично, но за ним угадывалась привычная проверка. — Последние три месяца в Городке. — Будешь продавать? — Её манера вести диалог всегда сбивала с толку. Резкие, неожиданные вопросы. И вот снова. — Здорово, сеструха! — спасением явился из гаража высокий худощавый парень. Ещё одна «паршивая овца». Русые волосы, стянутые в небрежный хвост, весёлые, чуть лукавые глаза. Он, как всегда, был в масле и пыли и улыбался с той же широкой, открытой радостью. — Давно не виделись! — Он протянул руку, наскоро обтёртую о рабочий комбинезон, в котором всегда чувствовал себя уютно. — Привет, Денчик. — Ольга была искренне рада видеть его. Здесь, среди ходячих мертвецов, он казался единственным живым человеком. — А то! — рассмеялся парень, спасая от матери. — Пойдём я тебе своего коня покажу! Когда ещё заедешь… «И в самом деле…» — Ольга вышла из квартиры, закрыла дверь на ключ, сбежала по ступеням вниз. Её шаги гулко отдавались в пустом подъезде, как в колодце, и в этом эхе звучало странное облегчение. «Мне больше незачем туда к ним заезжать». Оказавшись на улице, она теперь снизу посмотрела на окна, за которыми когда-то скрывалось её детство. Удивительно, но они не были сейчас такими обшарпанными, как Ольга думала, находясь в квартире. Вместо того чтобы уехать, она ещё постояла, вглядываясь в облупленные стены двора, где всё казалось пропитанным долгими годами ожидания — чего-то, кого-то. Потом покачала головой, отгоняя наваждение, и пошла в ближайшее кафе. В животе было пусто — с самого утра лишь наскоро перехваченный в придорожном мотеле завтрак. Заказав кофе и что-то наугад, она села у окна, наблюдая за полупрозрачным отражением себя в стекле. «Это, наверное, у нас семейное, — с горькой усмешкой подумала она, вспоминая родных. — Мы, Кампински, все какие-то холодные одиночки. Каждый сам по себе. Нервные. Гордые. И обязательно сильные. Или, по крайней мере, стараемся казаться такими». Мать наверняка просто хотела тепла, раз когда-то, в семнадцать лет, поддалась на слова пустобрёха из соседской шумной семьи. Поздний ребёнок у строгих стариков, отличница, вся такая правильная, примерная, зажатая в чёткие рамки ожиданий. Ольга видела её на старых фотографиях — застенчивая, скованная, как будто каждый раз ловила на себе родительский взгляд и спрашивала: «Так правильно?» А потом была ошибка. Та самая, с большой буквы. И в доме Кампинских не осталось больше её снимков — будто их дочь в тот момент исчезла, а на её месте появилась эта усталая, замкнутая женщина с глазами, в которых застыл вечный укор. Ольга попыталась разглядеть свои глаза в оконном отражении, но видела лишь город. И вдруг она подумала: укор в глазах матери никогда не был обращён к ней. Он был лишь зеркальным отражением её собственного взгляда, направленного внутрь себя. Ведь и сейчас мать всё ещё пыталась соответствовать тем самым неписаным правилам, по которым жила их семья. Муж, дом, сын — всё как у всех, всё как положено. Будто пыталась переписать или искупить то, что однажды сорвалось с правильного курса. Но ошибки Кампински не прощают. Если о них молчат, это вовсе не значит, что забыли. Помнят. Помнят друг другу до самой смерти. «Я же — её самая главная неправильно решённая задача», — подумала Ольга, оглядываясь на тихий зал маленького кафе. Здесь пахло кофе и свежей выпечкой, было тепло, уютно и временно. Кампински всегда должны иметь мечту — важную, значимую. Должны идти к ней через тернии, профессионально расти, служить народу, городу, идее. Личная жизнь — досадное приложение, которое необходимо подогнать под пункт первый. Бабушка — верный товарищ и первый помощник дедушки. Тётя Соня — преданная жена своего адмирала, такого же убеждённого ленинградца, жившего городом, а не для себя. Прадед Кампинский, кажется, фанател от географических исследований и пропал где-то в Гималаях. «А мы непутёвые дети, которые взяли и сломали вековую традицию. Тётин сын, посмевший уехать из самого Ленинграда (!) за дамой сердца. Денчик — механик-пацифист, которого гораздо больше интересуют старые моторы, чем великие свершения. И ведь не докажешь, что он по-своему велик, просто в иной географии». «Я ещё держусь в первом списке, — подумала Ольга, невесело усмехнувшись, — благодаря своим творческим проектам и полному отсутствию личной жизни. Но что будет, когда узнают о моих предпочтениях?» Официант принёс заказ, ловко и бесшумно расставил приборы, чуть склонил голову в знак внимания. Вежливость, доведённая до совершенства, до ледяной тонкости. Он улыбался — ровно настолько, насколько требовали правила, но улыбка была холодной, словно вылепленной из фарфора. В этой идеальной отточенности сквозила отстранённость, тщательно скрытая за привычной маской. Ольга провела пальцем по такому же холодному краю бокала, чувствуя, как сквозь стекло пробирается внутренняя дрожь. Всё здесь было таким — официант, стекло, даже мягкий свет над столиками. Каким бы тёплым ни казался этот маленький кафе-мирок, он оставался таким же отчуждённым, как её фамилия — Кампински. Холодное имя, которое носили с достоинством, без права на слабость. И сколько бы она ни пыталась согреться — в карьере, в статусе, в искусстве избегать лишних вопросов, — внутри всё равно оставался холод. Она перевела взгляд на город за окном, и память перескочила в другое русло. «А вот у Риты на даче было тепло…» — почти с удивлением подумала Ольга. Совсем иной мир — не замкнутый, не такой строгий. Вечера на кухне, чай в больших кружках, запах домашней еды и эти занятные головоломки. Рита была такой — тёплой, нежной, без фальши. «Её светлая наивность, её вера в меня…» Ольга чуть сжала губы, почувствовав, как назревает внутри что-то горячее, колючее. «Рита была моя, — отметила она с неожиданной ясностью. — А теперь… никогда». И мир за окном, казалось, замер, словно став ещё глуше, немее и слепее.

***

— Спасибо, что предупредила, и за откровенность. — Выслушав остаток речи об утренних геройствах мужа, Рита засобиралась уходить. За сбрасыванием масок обе напрочь забыли про кофе и ланч — неудивительно, когда на кону было слишком многое. Джамала поднялась следом, замешкавшись на секунду. — Спасибо, что простила, — выдохнула она, не избегая больше взгляда, смотрела прямо и честно-пречестно. — Мне теперь многое понятно. И уж я точно не держу на тебя зла, — ответила Рита. На улице они разошлись без лишних слов. Каждая нырнула в свою реальность, свою суету. «Что дальше? Следующий ход?» Этот вопрос засел в голове, как назойливый сигнал соседского будильника — Рита не могла ни ответить на него, ни выключить. Зато осадок от утреннего шоу Кати растворился, напряжение в студии отступило на второй план, и теперь только «вопрос» настойчиво давил, пока Рита доделывала обработку чужих свадебных фото, улавливая безжалостный бег времени. Шесть часов вечера. Возвращаться домой? Видеть мужа? Говорить с ним? Объясняться? Не хотелось до зубовного скрежета. От мысли, что придётся, внутри всё сводило. Студийные часы жёстко, равнодушно отсчитывали минуты, словно загоняли в угол. Выйти бы из этой петли — хотя бы ненадолго. Просто немного времени, чтобы собраться с мыслями. «Так похоже на меня — страдать о чём-то эфемерном, вместо того чтобы честно признать реальность и разложить всё по шагам. Сколько времени я только и делала, что вздыхала об Ольге и своей несчастной доле, когда давно могла бы составить план — как стать счастливой!» Рита набрала номер матери, нервно крутя ручку в пальцах. — Мам, вы сегодня на даче? — поспешно озвучила замысел после дежурных приветствий. — Можно мы с Соней у вас переночуем? В квартире. Просто… хочу ночью с заказом поработать, а дома не совсем удобно. Да и в сад от вас ближе. Она слышала, как мать на том конце линии задержала дыхание. Конечно, такую легенду не проведёшь. Мама всегда слышит больше, чем хочется сказать. — Лучше приезжайте на дачу, — предложила она мягко, но уверенно. — Павел Юрьич будет вечером в Городке, заберёт вас. Тут тебе и тишина, и спокойствие. Завтра первым рейсовым в сад успеете. Или Сонечку оставишь на день, мы с ней пионы высадим… — Там не тебя ждут? — Риту тронули за плечо, выдернув из мыслей. За окном остановилась машина Никиты Михайловича. Он сидел за рулём, разговаривая по телефону в привычной деловой манере. — Хорошо, мам, договорились, — торопливо сказала Рита в трубку, отключилась, спрятала телефон в карман и выдохнула, оглядываясь на мерно тикающие часы. — Только его не хватало! — досрочно закончив переговоры с мамой, прошептала Рита. Лихорадочно соображая, как бы выйти из здания незаметно, огляделась. Все её тщательно рассчитанные планы на вечер рисковали разрушиться в один миг — и вместо свободы придётся исполнять супружеский долг, быть примерной женой рядом с законным мужем, которому после вчерашнего наверняка не айс. «Особенно показательно, что свёкор сам решил заехать за мной. Такого за ним ещё не наблюдалось», — отметила про себя Рита, на ходу прося коллегу в случае чего сказать: «Рита вот только ушла, за пару минут до вас». Читая про себя молитвы всем встречным богам, она спешила в сектор рекламных мастерских — там был второй, «грузовой» вход-выход, который запирался на ключ. Ключи были только у монтажников. Кирилла она буквально поймала за рукав: — Погоди, я тоже через ваш хочу выйти! — А там чего? — удивился он, но остановился, подождал. Удивительно, но после отгремевшего шоу Кати коллеги, когда остыли, негласно приняли сторону Риты. Кто-то, как Кирилл, испытывал чувство вины и теперь явно старался чем-то помочь, а кто-то осуждал Риту, но ещё больше — Катю. — Там меня приехали ловить, а я маме обещала, что к ней выберемся, — поспешно объяснила Рита. Пропуская её на улицу и запирая дверь, Кирилл кивнул: — Беги тогда, а я их задержу. Ты на меня не обижайся за сегодня. Рита послала ему воздушный поцелуй и упорхнула к остановке. Она успела. Из детского сада они с Соней, как заправские шпионы, ускользнули через «калитку садовника», а точнее — через открытые ворота хозяйственной части, куда обычным посетителям вход был категорически воспрещён. В тот момент рабочие разгружали ящики с рассадой, и никто даже не обратил внимания на маму и дочь, которые изо всех сил старались сохранять невозмутимый вид, будто каждый день выходят из детского сада именно этим путём. За воротами — через переулок на соседний бульвар, оттуда в арку проходного двора и дальше. — А мы куда? — светясь и подпрыгивая от любопытства, спросила Соня. — К бабушке на дачу, — ответила Рита, крепко сжимая её ладошку. — А почему не как обычно? — не унималась дочь. — Потому что это игра такая, — улыбнулась Рита, мысленно усмехаясь давно забытому ощущению побега с уроков. — Как обычно — неинтересно. — Совсем не интересно! — взвизгнула от удовольствия Соня. Выбирая цветущие липами переулки по принципу «не как обычно», они добрались до старинной трёхэтажки, в которой с незапамятных времён жило семейство Афанасьевых. Целая династия учителей-физиков, из которых здесь теперь остался только Павел Юрьевич. Его родители давно умерли, братья разъехались. Дом стоял среди выросших вокруг городских кварталов, но за ним, как и прежде, зеленел бульвар, звенели трамваи. Во дворе появился новый детский городок — преемственность поколений. Соня обожала играть здесь с местными ребятишками и качаться на качелях. Именно в этой шумной неразберихе голосистых карапузов было решено дожидаться «деда Павла». Смартфон Рита включила, только когда машина Пал Юрьича преодолела бо́льшую часть пути в сторону дачи. Он зазвонил сразу же, и высветившееся на экране имя не предвещало ничего хорошего. Едва Рита подтвердила соединение, недовольный голос Нины Андреевны на другом конце проворчал: — Ну и где ты? Время знаешь сколько? Вокруг пролетали поля, и скоро начнётся сосновый бор — в таком положении Рита могла даже улыбнуться этому абоненту. — Мы с Соней едем к маме на дачу. Да, высаживать пионы, — подмигнула дочке. — Не предупредила? Предупреждаю… С лёгким вздохом убрала телефон от уха — в динамике уже звучали короткие гудки. — Ай-яй-яй! — пригрозил пальцем Павел Юрьевич. Соня звонко засмеялась, Рита улыбнулась в ответ и отвела взгляд. На самом деле ей было совсем не до смеха.

***

Не дождавшись ответа, Нина Андреевна отложила телефон и сердито посмотрела на мужа. Никита Михайлович приехал злым. На сына не глянул, велел звонить Рите, и её ответ привёл его в полное бешенство. — Как мальчишка! Как дурачок бегал за ней по всему Городку! — рычал он. — Что она вообще о себе думает? — Что хитрее всех, — поддакнула Нина. — Она гуляет с кем-то, а нам мозги пудрит. Миша узнал, потому и пьёт. — Звони сватье. — Он внимательно следил, как жена набирает номер на старенькой нокии. — Не отвечает, — спустя несколько минут ожидания Нина отняла телефон от уха. Никита Михайлович сердито поджал губы. — Ну, подожди.