Архитектура для начинающих

Диана не слышала звонка по той простой причине, что вся её семья сейчас шумела разноголосым хором в беседке. Павел Юрьевич готовился к утренней рыбалке, Соня непременно хотела идти с ним, а ещё мама недавно прочла ей сказку про «огневушку-поскакушку», и теперь рыбалка виделась девочке как-то самое место, где можно развести костёр, сварить обед и сидеть тихо-тихо, дожидаясь, пока на углях запляшет магическая девочка ростом с ладошку. Выдав тираду на одном дыхании, Соня внимательно разглядывала свои ладони, пытаясь понять, в какую сторону мерить рост той девочки. — Хорошо, — сдался дед Павел. — Если хочешь Поскакушку увидеть, не обязательно ждать утра и вставать в пять. Мы костёр сейчас разведём, а вместо обеда картошки напечём. Огневушка любит картошку. Соня подозрительно сощурилась: — А ты откуда знаешь? Он пожал плечами: — Я давно живу, я ещё и не такое знаю, и вообще, я эту книжку читал, когда твоя мама пешком под стол ходила. Девочка на глазок прикинула мамин рост и высоту стола, чем вызвала дружный смех у мамы и бабушки, а потом решительно согласилась: — Ладно, на костёр сейчас и картошку, и грибы. Они там грибы жарили! — Грибов пока нет, не выросли, — улыбнулась Диана Рудольфовна. — Могу предложить сосиски и помидоры, наколете вместо шляпок. — Будет как мухомор! — догадалась Соня. Поглядывая на дочь, Диана в сотый раз напоминала себе свое обещание — не искать ошибок в решении Ритиных задач. Не настаивать на собственном, единственно верном решении. Не подозревать ни в чём и не критиковать. «Но наблюдать-то я могу», — давая себе согласие на «обработку данных», помогала наколоть на шпажки «мухоморы», улыбалась внучке. Правда, девочка, занятая костром, почти не замечала бабушку, сейчас дед Павел был её героем. — Он с ней сам как ребёнок. — Диана закончила последнюю шпажку, положила её к остальным. — Да, видели бы его студенты, — согласилась Рита. — Впрочем, не знаю, изменилось ли что-то с тех пор, когда я училась. Мы все знали, что он строгий, но очень добрый. Диана покивала головой: — Ничего не изменилось, в институте он всё тот же «железный Феликс», а дома не старше нашей Сони. — Мам, — Рита вытерла полотенцем руки, собралась с мыслями и подняла глаза, — мне нужно поговорить с тобой. Это очень важно. Диана в сто двенадцатый раз дала себе слово «не исправлять ошибки» и согласно кивнула дочери. — Давай. А то я уж боялась, что ты так и не решишься. Я же вижу, что-то происходит. — Я хочу уйти от Золотарёва, — быстро, словно боясь передумать, произнесла Рита. — Вернее, можешь считать, что уже ушла, потому что я не вернусь туда больше совсем. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Вот. Выпалив, озвучив наконец самое страшное, Рита вслушалась в отзвук собственных слов. Теперь даже мамина буря протеста будет не так страшна. Но Диана молчала. Складывала в руках салфетку. Рита молчала в унисон. Позади них Соня с дедом плясали вокруг костра шаманский танец. Над ними совсем по-летнему синело небо, готовилось зажечь звёзды, а между — непонятное молчание. — …ма-ам? — осторожно напомнила о себе Рита. Словно лёгкая паутинка легла, Диана ладонью провела по лицу. — Я давно это знала. С самого начала, но убеждала себя, что всё правильно и так будет лучше. — В бессилии женщина покачала головой, тяжело села, словно после невыносимо долгой и тяжёлой дороги. — До последнего надеялась, что всё ещё образуется, стерпится. Рита осталась стоять. Раздумывала над прозвучавшими словами. Не знала, как реагировать на подобное откровение — мама знала, что ей плохо, но всё равно настаивала на продолжении, надеясь на это самое житейское лучшее? Диана подняла глаза на дочь. — Миша и его семья. Ты за ними как за каменной стеной. У тебя и твоей дочери есть уверенность, достаток, какое-никакое положение в Городке. — Ещё добавь «стерпится — слюбится» и «главное, чтоб человек хороший был». — Теперь Рита даже не знала, что хуже — война матери или такие вот откровения. — Ты не знаешь, что такое жить от зарплаты до другой мизерной зарплаты! — ответила Диана. Подобные её слова раньше звучали догмой, истиной, а сейчас почему-то оправданием. Обе это слышали, обеим было страшно неловко во внезапно открывшейся честности, но остановить теперь было невозможно. — Зато я теперь очень хорошо знаю, что такое бытовая бабовщина, — ответила Рита. — Я теперь знаю, как жить с человеком, который тебе до ненависти, до омерзения противен во всех своих проявлениях. И каждую минуту ты убеждаешь себя, что он, в сущности, неплохой и тоже тварь божья. А ты неблагодарный монстр, потому что готова убить его просто за то, что он вообще есть! Раздавить, как мокрицу, как… Причём он же не специально! У него вроде даже чувства к тебе благородные, а ты такая дура! — Умолкая на полуслове, Рита закрыла глаза. Она никогда не жаловалась, никогда не говорила этой правды и только зачем-то терпела. — С самого начала мы все очень хотели этого брака. Михаил, я, наши родные, — негромко, с расстановкой произнесла Диана. — Все, кроме тебя. Мы все хотели как лучше. — Эти слова не столько удивили Риту, сколько удивительно было слышать их от собственной матери. — Мы же все со стороны точно знаем, как правильно поступить. — Она тяжко вздохнула. — Прости меня. Рита не знала, что сейчас ответить, и стояла молча. — Я недавно это поняла, — продолжала Диана. — И боялась признать свою ошибку. Потому что ты заплатила за неё годами собственной жизни. Это ужасно — сознавать себя виновной в несчастье дочери. Потому что я люблю тебя. Потому что благими намерениями… — Она замолчала, а потом уже деловым тоном спросила: — Значит, в тот дом ты возвращаться не собираешься? — Я хочу на время попроситься к вам, — подтвердила Рита. — Пару месяцев, пока найду квартиру и устаканю с работой кое-что. Я постараюсь, чтобы Соня не слишком отвлекала деда. — Дело не в этом, — остановила Диана. — Паша всё лето здесь будет, со мной, на даче. Твой муж знает об этих планах? — Пока нет. — Рита отрицательно качнула головой. — Ещё никто из Золотарёвых ничего не знает. Сначала я хотела с тобой объясниться. Диана снова утвердительно кивнула, внутренне соглашаясь с прозвучавшим, затем ещё некоторое время собиралась с мыслями или силами. Наконец вопрос, который она так долго держала в себе, родился и прозвучал твёрдо: — У тебя есть кто-то ещё? Она смотрела прямо, заставляя себя не отводить взгляда, хотя внутри всё сжалось. Боялась услышать очевидное — боялась, что Рита подтвердит её самые страшные подозрения. Что те редкие, едва уловимые жесты и взгляды, замеченные раньше, окажутся бо́льшим, чем просто догадки. Рита выдержала паузу, почти мучительную. Затем произнесла ровно, без эмоций: — Уже нет. Ответ прозвучал иначе, чем ожидала Диана. Она надеялась услышать простое «да» или «нет», чтобы поставить точку или хотя бы найти опору для дальнейшего разговора. Но эти два слова… Они были хуже. Они оставляли в воздухе неоспоримое, с которым ещё предстояло разобраться: было. Была ли это ошибка? Или нечто большее? Диана чувствовала, как внутри холодеет, — неизбежность происходящего медленно сжимала её сердце. Насущное, ещё более пугающее понимание затапливало сознание: Рита собирается уйти от мужа, чтобы стать… кем? Гордой матерью-одиночкой? Но это же глупо! Опустошающе, жестоко по отношению к себе самой. Диана невольно подалась вперёд, пытаясь поймать Ритин взгляд, найти в нём хоть что-то — сомнения, сожаление, страх. Но та, как обычно, смотрела отстранённо, и Диане вдруг стало ясно: неважно, как давно Рита приняла это решение, важно лишь то, что оно принято — и теперь она не отступит. И ещё — неожиданная, глубокая истина, которая открылась Диане самой. Уступчивость и мягкость Риты не были её слабостью. Это был принцип. Например — уступить выбору мамы из любви и уважения, из доверия. Удерживать мир и гармонию в самом эпицентре хаоса. Взяв на себя ответственность не жаловаться. Такой человек — её дочь. И теперь Рита сделала свой выбор. — Ты серьёзно? — Диана сама не поняла, вопрос это был или утверждение, но голос дрогнул, и она тут же ненавидяще себя за это одёрнула. Рита чуть заметно пожала плечами — будто это и впрямь не имеет никакого значения. — Да, серьёзно, и да — я буду одна. Её слова были правдой. Простой, почти грубой в своей бескомпромиссной честности. И несмотря на всё, что Диана уже понимала, они всё равно больно задели её — словно нырнули куда-то вглубь, где таились страхи и неуверенность, и вытащили их на поверхность. Одна. Осознанный выбор или бегство? Диана не знала, но что-то в ней протестовало против этой обречённой решимости. Рита уходила не к кому-то — а просто уходила, оставляя за собой только пустоту и неразрешённые вопросы. — А ты уверена, что сможешь? — тихо, почти умоляюще спросила Диана, не узнавая свой голос. Рита улыбнулась. — Я уже могу.

***

Костёр догорел вместе с закатом. Над красными углями дрожало марево жара, а на ясное небо выкатилась неполная луна. — Ты буковки знаешь уже? — сидя с внучкой под одним пледом, спрашивал дед. Соня сладко зевнула, кивнула: — Да, только путаю. — А знаешь, как определить, растёт луна или убывает? — Он видел, как всё медленнее открывались её глазки. — Подставь мысленно к неполному краю палочку, если получится «Р», то луна ещё будет расти, пока не станет круглой, а если «Р» неправильная — в другую сторону смотрит, то луна скоро уменьшится и исчезнет до следующего месяца. Кивая, Соня окончательно заснула у деда на руках. Над полянкой стелился пряный дымок от печёной картошки. Хороший получился вечер. Один из тех, которые душевным фундаментом останутся в основании Сониного характера на всю дальнейшую жизнь, а для Павла — тёплой искоркой на всю оставшуюся. — Лето в этом году можно считать официально открытым, — тихо, не обращаясь ни к кому, вспомнил Павел фразу брата из собственного детства. В то время отец любил работать именно здесь, на даче. Он рассчитывал возможность и целесообразность застройки к северо-западу от Городка, а Пашка с братьями и соседскими мальчишками валяли дурака — ходили на рыбалку, но каждый раз, весь день проплескавшись в озере, возвращались без улова. — Поэтому нам только и оставалось, что печь прошлогоднюю картошку в углях, — тихо рассказывал он давно спящей Сонечке и притихшим Диане с Ритой. Казалось, мать и дочь перешли на новый уровень взаимопонимания. — Я и подумать тогда не мог, сколько всего разного в жизни меня ждет, — продолжал Павел. — Я думал, что она всегда будет именно такой, как в тот момент, когда Володька торжественно объявлял очередное лето открытым, а мы с младшими выбирали себе картошки побольше и катали её в ладонях, чтобы не сильно кусалась. — Вот как?! — тихо удивилась Рита, цепляясь слухом за краешек актуальной для неё информации. — Значит, «Северо-Запад» задумывался ещё вашим отцом? А Ольга? — Она удивлённо вскинула брови. — Значит, это не её проект? — Конечно её! — утвердительно ответил Афанасьев. — И я думаю, если бы отец мог увидеть, во что вылились его исследования, он был бы горд. Я спрашивал, и она подтвердила, что много слышала о них от собственного деда. Один из проектировщиков Завода, они дружили с отцом. Он всячески поддерживал северо-западное направление… Автомобильный гудок из-за закрытых ворот остановил на полуслове, нарушил идиллию позднего вечера. — Кто это? — в один голос удивились Диана и Рита. — Подержи-ка. — Павел Юрьевич передал Рите на руки спящую Соню. — Пойду посмотрю, что за поздние гости. Устраиваясь удобнее в импровизированном кресле, Рита в который раз удивилась, насколько тяжелее становится мирно спящий ребёнок. Словно успокоение и сон добавляют ему физической массы. «Вот оно, значит, как! — одновременно вспыхнули лампочки в её голове. — И „Северо-Запад”, по сути, начался отсюда, из дачного кабинета. Удивительно! И хорошо, что мама уговорила меня приехать». Неясная, неосознанная какая-то благодарность отдалась ноткой удивления. Рита долго собиралась с мыслями, моральными силами для решительного разговора с Дианой Рудольфовной. Она ожидала шквала возражений, стены огня, нравоучений, войны. Но никак не спокойного рассуждения в стиле «а ты хорошо подумала?». Пережить, осознать это удивление оказалось тоже своеобразным испытанием, которое несколько отвлекло Риту. Поэтому разобрать вопрос по полочкам до конца не успели, правда, впереди ещё целая ночь (и целая жизнь). «Неужели я доросла наконец до взрослого диалога с мамой?» — Рита нежно улыбнулась, глядя в личико спящей дочери, а потом почувствовала: на неё смотрят. Так на мир ложится тень от застилающей солнце тучи. Машинально подняв глаза, Рита, каменея, встретила тяжёлый Мишкин взгляд. Рядом с ним стояли его отец и мать. Всей своей мафией-стеной они стояли по другую сторону россыпи углей с блуждающими огоньками жара. Красные отблески ложились на лица. Рита не успела ни удивиться, ни задуматься, откуда они здесь появились. «Они похожи на обвинителей, — мелькнула лишь одна мысль в голове. — Не хватает только треугольных белых колпаков и верёвки в руках. Они пришли судить меня и карать. Вот интересно только, Мишка им всё-всё рассказал?» — Доброй ночи, — негромко произнесла Рита. В ответ прозвучало красноречивое молчание. «Нет, вряд ли», — ответила она сама себе на свой же мысленный вопрос. «Родственники» отреагировали каждый по-своему. Мишка криво усмехнулся и явно только и ждал момента, чтобы пустить шпильку. А ещё он почему-то был в чёрных очках. Нина Андреевна сердито поджала губы, напоминая старую школьную учительницу, которой принесли очередную неудовлетворительную работу, которых она за свою жизнь уже столько видела. А Никита Михайлович… Он сохранял каменное выражение лица — классический «покерфейс» или, как говорил папа Риты, «морду лопатой». Эта мысль всплыла неожиданно, и Рита едва сдержала абсолютно неуместную здесь улыбку. — Садитесь, в ногах правды нет, — негромко предложил Павел Юрьевич. Рита с опозданием поняла, что на какое-то время выпала из разговора. Видимо, пока она мысленно отвлекалась, мать успела посвятить мужа в основные детали «новостей». Замечание Павла Юрьевича о предстоящем долгом и нелёгком разговоре только подтвердило её догадку. — Да уж, есть о чём поговорить, — присаживаясь на выструганную из толстого цельного бревна лавку, согласился Никита Михайлович. Справа от него опустилась жена, слева — сын. — Ди готовит нам чай. Рита… — Павел Юрьевич повернулся к Рите. В его глазах светилась доброжелательность, та самая, что бывает у старых, мудрых людей, знающих цену словам и тишине. Голос его звучал ровно, с той тихой уверенностью, которая не требовала доказательств. — Отнеси Сонечку в дом. Так будет лучше. Рита медленно и с некоторым трудом поднялась, удобнее перехватила спящую дочку. Она не смотрела на Мишку, но краем глаза уловила, как он было дёрнулся, будто собирался встать и помочь, но замер, так и не решившись — то ли из гордости, то ли из других каких соображений или просто не знал, как правильно теперь себя вести. — Мы с Сонечкой пекли сегодня картошку. — Павел ловко выкатил из углей обугленные клубни, похожие на маленькие чёрные барашки, и сложил их на простую глиняную тарелку. — Надо съесть, пока не остыли. Диана с сосредоточенным выражением лица разливала чай. На маленьком столике, потрескавшемся от времени, к чаше с печёной картошкой прибавилась тарелка с первым «своим» салатом в этом году — редис, огурцы, зелень, пахнущие свежестью и летом. Две пирамидки чашек, похожих на восточные кесешки, и ещё какие-то мелочи — старенькая солонка, льняные салфетки с вышивкой — всё это создавало ощущение уюта и дома, присущего только их семье. — Мы есть сюда приехали, что ли? — недовольно буркнула Нина Андреевна, цепко оглядев стол, но в голосе уже не было той жёсткости, что минуту назад. Незаметно для себя она перешла на привычное житейско-огородное. — Огурцы-то свои? — Да, уже грунтовые, с кучи, — сдержанно улыбнулась Диана. — Пробуйте, угощайтесь. Вернувшись за стол, Рита гораздо сильнее волнения перед предстоящим разговором почувствовала голод. Желудок предательски сжался и, уже не стесняясь, сердито заурчал, напоминая, что она не ела с самого утра и за всеми событиями ушедшего дня даже этого не заметила. Слушая вполуха разговор «взрослых», она набрала себе полную кесешку салата и теперь аккуратно счищала с картошки подпечённую кожуру, наслаждаясь её тёплым, чуть дымным запахом. И тут спокойный ритуал нарушил голос свекрови — резкий, сердитый, не терпящий отлагательств. — Так пусть она сама нам расскажет! — Нина Андреевна сурово посмотрела на невестку, и в воздухе повисло напряжение. — Что такое случилось? Почему она вдруг решила не возвращаться? Плохо тебе с моим сыном? — Она буравила Риту исподлобья, и в её взгляде читалось не только осуждение, но и что-то странно похожее на тревогу. — И к кому она, такая хорошая, собралась? Рита едва не выронила картофелину из рук. В груди противно кольнуло раздражение — этот нескончаемый допрос, вечное недоверие. Она медленно подняла глаза, задержала взгляд на свекрови и, чуть склонив голову, спокойно произнесла: — Я не к кому, а от кого. — Затем, выдержав паузу, добавила с лёгкой улыбкой, которая почему-то прозвучала как издёвка: — Мишка замечательный человек. Ваш сын — мечта любой женщины. Катя Изотова не даст соврать. — Но тебе не подходит? — скрипнула Нина Андреевна. — Да бросьте, мама! — не выдержал Мишка. — Я вам баран, что ли, на распродаже? Как две торговки! То ли от досады, то ли просто не зная, как сдержать эмоции, он снял очки, сунул их в карман и опустил голову, обхватив её руками. Ему было тяжело — это читалось во всём его облике, и тем бездушнее прозвучали слова Риты: — Просто я не люблю его, и все это знают. Я совершила ошибку однажды, когда не смогла чётко сказать ему нет. И мне за это пришлось заплатить. Но больше я не могу. — Детский сад, — не дослушивая Риту, сердито проворчал Никита Михайлович. — У вас ребёнок, а вы — люблю, не люблю! И дом ещё. Дом я вам не отдам на раздел, ни одной части. — Вот-вот, — поддакнула Нина Андреевна. — А ты, Диана, что же молчишь? Ты ж всегда так Мишу поддерживала. Все взгляды обратились к Диане. Даже Мишка поднял голову, уже не таясь, демонстрируя «главное украшение мужчины» — фингал, который в сгущающихся сумерках казался почти чёрным. — Что с тобой? — от удивления не удержалась Диана и даже внимательнее присмотрелась: не показалось ли? Мишка сначала отмахнулся: «Неважно», — но спустя мгновение всё же добавил раздражённо: — Весь Городок о них сплетничает. Как мне, по-вашему, реагировать? Диана чуть приподняла брови, не спеша с ответом и взвешивая каждое слово. — Как взрослый человек, разумеется, — наконец прозвучало из её уст с характерной размеренностью и холодной уверенностью. В этот момент в ней говорил преподаватель. Она выдержала паузу и ещё более официально добавила: — Почему вы спрашиваете меня о решении дочери? Она не моя собственность. Рита сама вольна решать, как и с кем ей жить. Я могу посоветовать, если ей понадобится мой совет, но решать — только ей. Это её жизнь. Золотарёвы озадаченно переглянулись — сначала между собой, затем посмотрели на Диану и Павла, а потом снова на Диану, словно не веря, что перед ними действительно сидит та самая сдержанная и всегда «правильная» Диана Рудольфовна. Павел Юрьевич прятал улыбку в бороду, но, встретив взгляд жены, мысленно сказал ей, как гордится этим её спокойным, непоколебимым тоном. — Да она глупости городит! — наконец не выдержала Нина Андреевна, лицо её пошло красными пятнами. — Нет! Я просто так на это смотреть не стану! Так не оставлю! — Они дети! — подхватил её возмущение басом Никита Михайлович, хлопнув ладонью по колену. — Глупости делают, а вы руки умывать?! — И Соньку я тебе не отдам! — Миша даже слегка наклонился вперёд, заявляя это не родителям, а лично Рите. Его взгляд исподлобья был тяжёлым и… смешным с этим чёрным кругом вокруг глаза, но в голосе не было и тени шутки. — Она не вещь, — негромко, но твёрдо ответила Рита. — Ты просто хочешь сделать мне больно. Теперь все с разной степенью напряжения и напряжённого ожидания взглянули на Мишку, но он лишь странно усмехнулся. — Замолчите! — взорвалась Диана так резко, что даже огонь в костре озадаченно мигнул. — Соне каково это будет, ты можешь себе представить?! — А что плохого ей у нас? — тут же вмешалась Нина Андреевна, сжав губы в тонкую ниточку, словно заранее готовясь к долгой осаде. — По закону родители имеют равные права на ребёнка, — мирно произнёс Павел Юрьевич, но в его голосе тоже теперь послышалась стальная уверенность. — Михаил не может ограничить общение Сони с Ритой. Точно так же, как и она. — Общаться — сколько угодно, но жить она будет со мной! — упрямо заявил Мишка. — Жить она будет с матерью, — негромко прорычала Диана, её голос стал низким, опасным, звериным. В этот момент она стала похожа на львицу, готовую насмерть вцепиться в горло любому, кто осмелится посягнуть на её детёныша. Тогда Мишка резко повернулся к Рите. — И с этой её подругой? — Он бросил победный взгляд, в котором читалась злость, презрение и злорадство победителя. — Так я их обеих тогда посажу за пропаганду! Нелепое, странное слово, шипя, упало в костёр, и теперь все взрослые недоумённо переглянулись: чего? — Жаль, что у нас нет статьи за глупость, — негромко и снисходительно ответила Рита. — Тебе дали бы максимальный срок. — Ты о чём это? — Диана посмотрела на неё, нахмурив брови. — О чём он? — растерянно переспросил Никита Михайлович, обращаясь к жене, но не получил ответа. — О том, что изменяла она мне с вашим этим ублюдком! С этой, блядь, Кампински грёбаной! — Сжав кулаки, Мишка оглядел всех с презрением, пытаясь выловить хоть малейшее сомнение или поддержку. В огне плясали тени, и в их колебании было что-то пугающе нелепое, словно сама ночь потешалась над ситуацией. — О том, что они розовые обе в полный рост! Как вам ещё точнее всем объяснить?! Повисла тяжёлая пауза. Рита опустила глаза, не выдержав взгляда Дианы. Павел Юрьевич сидел, сцепив руки на груди, молча, тоже взвешивая каждое прозвучавшее слово. Нина Андреевна, побледнев, охнула и только повторяла: — К-как это? Она же… она… Напряжённую тишину разорвал низкий, гулкий голос Никиты Михайловича, как удар кулаком по столу: — Заткнись! Мишка отшатнулся, удивлённый и обиженный. — Но это правда! — Его голос надломился, обида, как никогда, требовала выхода. — Они по всему Городку шлялись на глазах у всех! Катька… — Правда то, что ты идиот! — рявкнул отец и поднялся. — Если не можешь молчать, то я помогу — ещё слово, и в зубы! В машину все. Уезжаем. Поговорили.