Архитектура для начинающих

Отъезд Золотарёвых вышел скомканным и поспешным. Никита Михайлович обрывал сына на каждой попытке возразить, поглядывая на него с мрачной решимостью. Нина Андреевна пыталась что-то лепетать, то одёргивая мужа, то хватая Мишку за рукав. Афанасьевы молчали. Диана сдерживала эмоции, напряжённо сжимая пальцами край стола. Рита стояла в стороне, пряча взгляд в землю, как будто всё это происходило где-то далеко, не с ней. Когда шум мотора затих вдали, Павел Юрьевич вздохнул, вернулся к остывающему месту беседы, немного подумал и положил на тлеющие угли бересту, затем пару небрежно обструганных чурок. Пламя нехотя ожило, зашуршало, трескнуло, возвращая тишину в более привычное русло. Диана молча собрала и унесла в дом грязную посуду. В полумраке кухни звякнула керамика, плеснула вода. Заглянув на обратном пути в комнатку Сони, она увидела Риту, стоящую в молчании над кроваткой дочери. Диана шагнула ближе, осторожно взяла Риту за руку и повела за собой. — Рассказывай, — просто попросила Диана, когда все втроём сели рядышком у разгорающегося заново костра. Уже была глубокая ночь. Над лугами и перелесками стояла темень, луна прошла половину звёздного неба. — Он правду сказал, — тихо ответила Рита. — Этот мифический «кто-то», о ком ты меня сегодня спрашивала, была именно она. — Была? — уточнила мать. Дочь грустно подтвердила: — Да. Павел Юрьевич палочкой поправил поленья в костре и молчал. И без того не самая лёгкая ситуация усложнилась до максимума коротким «она». — Это не случилось вдруг, — продолжила Рита, стараясь удержать голос ровным. — Никто меня не соблазнял, не обманывал, не вводил в заблуждение. Я сама про себя давно всё поняла. Но, мама, сколько же сомнений мне пришлось пережить… — В памяти вспыхнули отдельные моменты, словно кадры старой киноплёнки: бессонные ночи, часы, проведённые в тишине библиотеки, дрожащие пальцы на клавиатуре, бесконечные поиски ответов. — Я перечитала столько книг, форумов, статей… искала хоть какие-то объяснения, хоть какие-то зацепки. Мне казалось, если я найду нужные слова, то станет легче. Но не становилось. Каждое новое слово только глубже увлекало в сомнения. Мне было страшно, я металась. Мама, мне кажется, другой человек не выдержал бы и получаса такого напряжения, в котором я провела много лет. Слушая её, Диана и Павел молчали. Каждый смотрел в свой внутренний мир, в котором уже давно стояли невидимые пометки «истинно» и «ложно», а теперь их требовалось пересмотреть. Диана цеплялась глазами за пляшущие тени костра, будто ища в них отражение собственной тревоги, а Павел медленно, почти механически подбрасывал в огонь сухие ветки. «Спасибо вам хотя бы за это, — пронеслось у Риты в голове. — За то, что даёте мне возможность объяснить». — Я не ненавижу мужчин, — продолжила она. — Не считаю себя мальчиком, не собираюсь менять пол или тело. Я не… — Рита запнулась, подбирая слова, — я не жажду всех женщин вокруг. Просто… я вижу мир иначе. И очень остро чувствую таких, как Ольга. Это как… запах, мотив, что-то, что сразу даёт понять: вот оно. Как объяснить?.. — Её лицо светлело воспоминаниями, голос стал мягче. — Вы ведь тоже когда-то встретили друг друга и почувствовали. Помните, что вы ощущали, когда смотрели друг на друга? Павел и Диана переглянулись. Их взгляды встретились в полумраке, и в этом молчании было всё: долгие годы, привычка, благодарность. Взаимное тепло, сплетённое из терпения и принятия. Слова были не нужны. — Желание коснуться невидимого мира, ауры, узнать его по крупицам, по строчкам, — продолжала Рита. — Заинтересовать своим. Поиграть. Увлечь. Стать его частью и раствориться в нём бесконечно, приобретая друг в друге новое «я» через «мы». Только вам легче, ваша модель в обществе считается нормой. Рита замолчала, сделала паузу. Нужно было самой собраться с мыслями и дать время маме и отчиму обдумать её слова. — У меня не было отношений до Ольги. Только желания, мечты и самоограничения. Семейный долг, супружеский долг, дочерний… Я не в укор вам, не подумайте. — Рита посмотрела на мать, и Диана едва заметно кивнула, словно принимая её слова, но не решаясь до конца признать. — Время от времени я встречала в Городке «особенных» девушек. Это было как тонкая вибрация, почти неощутимая, но всепроникающая. Порой — как эхо чьих-то чужих мыслей. Она проходила сквозь воздух, через всё тело, сознание, оставляя едва уловимый след. Понимаешь это по взгляду, по мельчайшим деталям — повороту головы, интонации, жесту. Нельзя указать пальцем, назвать что-то определённое, но всё складывалось в одно мгновенное осознание. Узнавание на уровне интуиции — как у Киплинга: мы одной крови, ты и я. Причём особенно откровенная внешность не имела значения. Несколько раз было наоборот: когда девушка изо всех сил кричала своей внешностью «я не такая, как вы!» или «да, я именно то, что вы подумали!», но вибрации не было. Я не чувствовала ничего, кроме агрессии к миру, рождённой неуверенностью. Просто маска, которая уводит в сторону от чего-то совсем другого. — Да ты психолог по наитию, — негромко произнёс Павел Юрьевич. Это были его первые слова после отъезда Золотарёвых. В его голосе звучало нечто большее, чем простая констатация. Признание? Восхищение? Возможно, оттенок тревоги. Он смотрел на Риту с той особой внимательностью, когда слова уже не важны — важен сам человек перед тобой, и что-то в нём сейчас меняется. — И ты… с ними?.. — Диана моргнула. Она тоже была встревожена, и даже больше — она едва удерживалась на краю эмоциональной бури. Рита удивлённо приподняла брови, на мгновение задумалась, а потом поняла, что именно имеет в виду мать. — Нет! — Она покачала головой и даже негромко, как-то немного нервно рассмеялась, пытаясь разрядить собственное напряжение. — Я ни с кем не заводила ни знакомств, ни отношений, ничего абсолютно. Я просто… просто рассказываю вам о том, что есть ещё такие, как я. О том, чего я сама себе не позволяла… — Рита отвела взгляд, а затем вновь посмотрела на родителей. — Чтобы вы просто имели представление, что может твориться в душе человека, у которого, по общему мнению, есть всё и всё замечательно… Диана молча кивнула. Тонкая морщинка пролегла между её бровей. — Что же с Ольгой случилось? — Голос матери звучал теперь осторожнее. — Ведь общность, родство душ, взглядов, интересов… Это ведь часто встречается среди людей одного пола… — Диана запнулась, подыскивая слова. Она не знала, чем заменить избитое определение, да и произнести его вслух не решалась. — Почему ты сразу решила, что это… имеет прямое отношение к… греческому острову? Рита чуть улыбнулась, уловив неуверенность матери, но её взгляд остался серьёзным. — Мам, я не сразу. — Её голос звучал мягко, и в нём сквозила усталость. — Я долго думала, сомневалась… Проверяла относительно практическим путём. — Погоди! — Диана мгновенно подняла голову, уловив что-то тревожное в этих словах. Павел тоже едва заметно нахмурился. — Как это… «относительно практическим»? Рита прикусила губу. В её глазах мелькнул странный блеск — едва уловимый, но такой непривычный для Дианы Рудольфовны. — Ох, не хотела бы я вставать на дорожку этой очень скользкой темы… — Рита улыбнулась, покачав головой, и продолжила: — К примеру, мама, у тебя есть знакомая, которая знает всё о пионах. Вы могли бы часами обсуждать эту тему — лично, по телефону или в интернете. Но, думаю, ты ни разу не обратила бы внимания на её губы. На то, как она смотрит на тебя или в небо. Ты слушала бы её, но не замечала бы, как звучит её голос, как он проникает в твой слух, мысли, сознание и действует на тебя. Не замечала бы, как внезапно по коже бегут мурашки, как появляется это… странное желание дышать глубже, впитывать звук, ловить каждую интонацию. Не возникало бы этого неосознанного желания вдохнуть её запах, чтобы представить частью себя… — Рита!.. — поражённо выдохнула Диана, её глаза округлились, а ладони словно сами собой поднялись вверх — то ли в попытке остановить поток откровения, то ли просто спрятаться от него. — Это ж… порно какое-то! Рита закусила губу, но не помогло — рассмеялась. — По содержанию ещё эротика, — протянул Павел Юрьевич, откидываясь на спинку кресла и с видимым удовольствием растягивая слова. — Да-с. Недурственная такая. Диана резко повернулась к нему, и её возмущённый взгляд тоже сменился хохотом. Смех вырвался неожиданно — какой-то волнующий и освобождающий. — Ах ты старый кот! — сквозь смех укоризненно покачала она головой. — Да ты заслушался! Павел Юрьевич только ухмыльнулся, едва заметно пожав плечами. В отблесках огня его глаза казались тёмными и задумчивыми. — Ди, — он вдруг посерьёзнел, внимательно глядя на жену, — она права. И стало тихо. Пламя костра продолжало свой неутомимый танец, отбрасывая мягкие, тёплые отблески на лица и фигуры, словно читая их мысли и заполняя собой паузы, в которых звучало несказанное. Рита не вмешивалась в этот молчаливый обмен. Она всё так же держала в руках кружку травяного чая. Тепло керамики согревало её ладони, напоминая, что она здесь, сейчас, жива. Медленно она поднесла чашку ко рту и сделала глоток. Густой, терпкий вкус настоя окутал её изнутри — не просто вкус, а целая история, передаваемая из поколения в поколение. Этот чай — как отпечаток в генах, как эхо традиций, которые вплелись в неё с самого рождения. В его аромате было что-то вечное: полынь, зверобой, ромашка… и память о тех, кого она никогда не знала, но кто однажды вдохнул этот же запах, прошёл по тем же дорогам и оставил в ней крошечную частицу себя. — Я проверяла не раз, — тихо заговорила Рита, не поднимая глаз. — Как на меня действуют женщины и мужчины. Конечно, они об этом даже не догадывались. Я хорошо умела скрывать свои эмоции. И я точно могу сказать: ни один мужчина никогда не вызывал у меня этих самых бабочек в животе. Она печально улыбнулась, крутя кружку в руках, словно пытаясь утолить ею не только жажду, но и тревогу. — А вот с Ольгой всё сразу пошло не так. Я даже не поняла, когда перестала себя ограничивать. Хотя, если честно, думаю, что не смогла бы остановиться и в другое время, при любых обстоятельствах. — Рита на секунду замолчала, а затем, не обращаясь уже ни к кому конкретно, сказала: — Она стала для меня Нимфой. А я тем самым мальчиком. И теперь… боюсь, что моё сердце постигла участь самой картины. Диана посмотрела на дочь долгим, внимательным взглядом, в котором читалась не только забота, но и растерянность — словно она увидела в Рите нечто, что давно ускользнуло из её понимания. — Отец Кеши… — заговорила она после паузы, голос её звучал мягко и задумчиво. — Он написал про нас картину, историю. Никогда не говорил, кто есть кто, что это именно мы. — Она повернулась к Павлу и пояснила: — Она жила вместе с нами. Эта картина. А мы все жили с ней каждый день и видели в её персонажах то, что хотели видеть, пока однажды её не разорвали в мелкие клочки.

***

Ольга переключила зашипевшую радиоволну, прислушалась, сделала чуть громче. Космическо-электронная музыка разлилась по салону, наполняя позднюю ночь мерцающим ритмом и задумчивым эхом. Глубокие басы, словно пульс вселенной, били ровно, безошибочно, погружая в состояние зыбкой реальности — почти забвения. Музыка растворялась в пространствах разума, чувств и той реальности, которую каждый сам себе пытается объяснить. Звуковой пейзаж одиночества, эхо дороги, бесконечность пути… Казалось, жизнь слилась с этим ритмом: повторяющаяся волна мелодии, отражённая в ритме сердца, в мерном покачивании стрелки спидометра. Всё на своих местах — дорога, музыка, она. Почти уже утро. До Городка осталось совсем немного. Машин на дороге нет — только она, её ауди и пространство, растворённое в холодных оттенках предчувствия рассвета. Мысленно Кампински уже оставила машину на парковке у дома, поднялась на свой третий, наполнила комнату приглушённым светом… — Только в душе не уснуть, как тогда, — негромко напомнила себе, глядя на бесконечную ленту дороги, всё бросающуюся и бросающуюся ей под колёса. Словно колесо для бельчонка — беги, Лола, беги… Ещё утром, отдыхая в питерской кофейне, Ольга наконец-то методично и бесстрастно расставила все точки над разными символами. Где-то они были латинскими буковками «i» — маленькими, аккуратными, почти стерильными. Но чаще — очень русскими, неистово эмоциональными «ё!». «Вопросы крови, — писал когда-то классик, — самые сложные вопросы в мире», — и этим герой его несгораемого романа делал комплимент Маргарите. Ольгин же ответ на этот философский тезис скорее походил на кровное оскорбление — громкое и неприличное. Разумеется, она понимала, что на самом деле «адмирал» был даже не лётчиком-испытателем, а обычным человеком с рядом несложных характеристик: трусость, безответственность и, наверное, ещё лживость. Ей никогда не приходило в голову глубже копаться в его прошлом — зачем, если и так понятно, что все родственники, как матрёшки, в конечном счёте оказываются одной формы, только разного размера? И вот теперь, когда очередная матрёшка раскрылась, а внутри обнаружилась не миниатюрная версия, а нечто совсем иное, — такие новости не просто шокировали, а пошатнули её фундаментальный смысл. Ольга сделала глоток капучино, задумчиво провела пальцем по кружке и без особых эмоций констатировала: — Я оказалась даже больше Золотарёва, чем Рита. Но это бред. И… это факт. Она усмехнулась, обводя взглядом кофейню — полутёмное убежище, где чужие лица превращались в фон для её размышлений. Размышлений, которые в этот раз привели к ответам, а не к новым вопросам. Было странно осознавать, что принадлежность к фамильному древу на букву «з» может ощущаться как наследственная болезнь: не болит, но даёт знать о себе в самые неподходящие моменты. Уточнив сначала с подозрением и недовольством: «Зачем тебе?», мать согласилась, что желание знать, какие генетические болезни или предрасположенности могут ждать тебя к старости, — вполне нормальное. И что для этого, как ни крути, неплохо бы знать обоих родителей. Объяснение, которое Ольга выдумала на ходу и которое звучало, по её мнению, с нескрываемой иронией — почти как очередной анекдот про здравый смысл, Даша восприняла серьёзно. Видимо, никогда не имела ключа к этому уровню восприятия и даже одобрительно кивнула: «Рационально». А потом так же серьёзно подтвердила: да, с Егором у них действительно был роман. Тайный, как у Ромео и Джульетты, с балконами и монологами, а также роковыми последствиями, только иного порядка. «Занятно, — думала Ольга, потягивая кофе, — что мать до сих пор обвиняет только себя. Ей даже в голову не приходит назвать труса — трусом. То есть если ребёнок узнает, что его отец позорно бежал и до сих пор скрывается где-то на задворках страны, то это, прямо скажем, подорвёт веру в жизнь, себя и человечество. А вот если ей всю жизнь будут нудеть: „Твоя мать — безответственная дура, не будь как мать”, — то это как бы нормально? Так принято? Одобрено системой?» Ольга усмехнулась и качнула головой. «Занятно, что даже у меня нет к ней ни сочувствия, ни эмпатии. Только презрение после этого разговора. Она будто целенаправленно его вызывает — нет, даже культивирует. Может, так и есть? Может, она изо всех сил старается вызвать привычное к себе отношение? Своего рода рефлекс, шаблон. Люди вообще склонны к повторению одних и тех же сценариев. Это как старая пластинка — трещит, скрипит, но неизменно играет одну и ту же песню». Она посмотрела в окно на серый питерский день, затем на своё отражение, согласное со всеми выдвинутыми теориями, и попросила счёт. Таким образом, поставив точку в старых фамильных вопросах и сдав их в архив, Ольга, уже свободнее, снова поднялась в квартиру, скользнула взглядом по потрескавшейся штукатурке, мысленно прикинула масштабы ремонта и почти уже собралась звонить Манке, чтобы делегировать ей «раритет», но потом кое-что её остановило. Ведь она не обещала, но хотела, чтобы с дизайна этой квартиры начала своё портфолио Рита. Они много раз обсуждали, и Ольга ей даже планы чертила, где здесь и что. Мысленно открестившись от обеих — и Манки, и Риты, Ольга спустилась вниз, села в машину и рванула в Москву. «Какие планы на вечер?» — написала Вере, когда бо́льшая часть пути между двумя столицами осталась позади, а вместе с ней и тягучее чувство неопределённости. Ответ не спешил приходить, и Ольга уже успела предположить, что Веры нет в Москве, когда экран, словно угадав её сомнения, вспыхнул: «А ты в городе?» Пауза, затем ещё одно сообщение: «У меня вечер СПА, можем провести его вместе». Ольга задумалась и даже покачала головой, пытаясь стряхнуть сомнения. Всё это слишком знакомо. Слишком предсказуемо. Но ведь именно за этим она и едет, верно? Раз уж колесо крутится, зачем ему мешать? «Как только они после того случая твой абонемент не закрыли?» — Пальцы сами скользнули по клавиатуре, и в сообщении прозвучало почти нежное, на её взгляд, удивление. Ответ пришёл быстро, как всегда, когда Вера включалась в их игру: «Какой такой случай?» Потом, без паузы: «Девушке показалось. Она извинилась потом за недоразумение. Так что? Во сколько будешь?» Ольга посматривала в экран, как в зеркало — знакомое и уже вряд ли способное удивить. — Ну вот и всё, — негромко сказала она, принимая предложение, глядя вперёд и уже предельно ясно понимая, зачем едет в Москву. Собственно, за этим. Шаблон, повторяемый с завидным постоянством. Верный способ поставить точку после всего произошедшего в Городке, успокоить нервы и просто… отдохнуть. Вечер с ВЕРОЙ в светлое будущее — без намёка на тонкости, в самом буквальном смысле. Салон встретил Ольгу мягким полумраком, терпким ароматом лаванды и убаюкивающей мелодией, растворённой в воздухе. Она шагнула внутрь, как в омут, — с лёгким внутренним сопротивлением, но без намерения вернуться. Вера уже ждала в зоне отдыха, облачённая в белоснежный халат, с бокалом игристого в руках. — Всё-таки ты приехала. — Её улыбка скользнула по Ольге, чуть заострилась внимательным взглядом, в котором, как в бокале, искрилась тень желания. — Как Питер? Ольга молча села напротив. От вина отказалась — ей ещё ехать. Вместо этого заказала китайский чай с мудрёным названием, ткнув пальцем в меню, не пытаясь разобраться. В себе разбираться тоже не хотелось. Сегодня и так достаточно выводов с откровениями. Сюда она ехала с целью отвлечься, но, кажется, эта цель осталась в машине на парковке у салона, потому что с первого шага в этот его мягкий полумрак с ароматом лаванды внутри что-то всколыхнулось. Тяжесть. Ощутимая и вязкая. Беспокойство, переливающееся горячими и холодными волнами, то сжимало грудь, не давая вдохнуть, то отпускало на секунду, позволяя поймать воздух. И где-то глубоко внутри Ольга знала: нужно просто встать и уйти. Но ноги приросли к полу, как будто сам пол ждал её здесь всегда. — Как у тебя? — спросила она вместо ответа про Питер. Пока Вера раздумывала с ответом, работница салона принесла ей чай — маленькую чашку лета, которое вдруг стало слишком личным. Не отдавая себе отчёта, Ольга прикрыла глаза, вдыхая аромат, и её резко, внезапно заполнили солнечные травы лета, словно в сказке разгонявшие февральскую серость… Без предупреждений и сигнальных значков об опасности запах просто взял Ольгино сознание и безжалостно отправил к Рите. В их с Ритой красивые и тёплые моменты, когда она заваривала что-то подобное, только лучше. — Вижу, у тебя как-то… никак. — Вера лениво скользнула взглядом по Ольге, как кошка, следящая за движением руки. — Даже тогда, после истории с Алькой… — Перестань, — голос прозвучал ровно, но в нём была скрытая острота, — или я уйду. Чашка с чаем осталась нетронутой. В голове фантомной болью закрутились Ритины образы — тёплые, загадочные, живые. Её смешной, настойчивый взгляд, лёгкий запах духов, что пропитал постельное бельё. Всё настоящее, очень близкое и далёкое. — Думаешь, стану держать? — Вера склонила голову набок, её взгляд стал ещё немного пьянее и тем опаснее. — Я слишком долго тебя не… видела. Почти забыла твой запах. Не вспоминаю голос… — Перестань, — повторила Ольга, на этот раз тише, но жёстче. — Двое суток прошло, а будто два месяца. — Вера медленно провела пальцем по краю бокала. Голос её был мягок, почти жалобен, но в глазах метнулась знакомая искра, из тех, что обжигают. Ольга сжала пальцы на подлокотнике. — Почему ты не прогонишь меня? — негромко спросила, тяжело глядя на Веру. — Ведь тебе плохо. Я знаю, что приношу тебе… — Ты не можешь знать наверняка! — перебила Вера. — Ты не в моём теле. Даже когда в моём. — Она усмехнулась и остановилась на этих словах — они ей понравились. — Ты извращенка, — выдохнула Ольга, её взгляд стал чуть мягче, почти с намёком на улыбку. — Пойдём в сауну? Или что там у нас по плану? А Вера теперь не торопилась. Она поставила бокал медленно, намеренно, словно проверяя Ольгу на прочность. Затем встала и приблизилась, сократив расстояние между ними до опасного минимума. — Ты останешься? — Голос стал очень интимным, проникающим не под кожу, но в мысли и определённые желания. Игристое вино, запах лаванды, близость Ольги — слишком много соблазнов, слишком мало воздуха. Ольгина усталость выглядела как слабость. Это провоцировало. — В твоей памяти? — предостерегающе спросила Ольга. — На ночь. — Вера протянула руку, осторожно коснувшись её волос. — Мы, кажется, отметились во всех возможных уголках столицы, но ты ещё ни разу не была у меня в гостях. Я одна. Семёнов в командировке. Ольга смотрела на неё молча, не спеша отвечать. Движения Веры были медленными, но с пугающей уверенностью — она знала, как довести до точки, нащупать предел. — Завтра утром мне нужно быть в Городке, — наконец произнесла она. — Так зачем теряем время? — Вера подалась вперёд, и тепло её дыхания, дразня, скользнуло по Ольгиной коже. Ольга прикрыла глаза, собираясь с мыслями, ощущая, как внутренняя пружина натягивается ещё сильнее. — Давай лучше ко мне, — наконец ответила она. —Ты у меня тоже никогда ещё не была.

***

На этой скорости свет фонарей казался единым, призрачным, едва пульсирующим фоном. Он растворялся в потоке музыки — трансовые ритмы и обволакивающий женский вокал, мягкий и безразличный, словно голос самой вселенной. Музыка пронизывала пространство, резонировала в плоти, растекалась по мыслям и сознанию, делая их бескрайними, как ночное шоссе. Становилось легко, почти невесомо — как будто всё, что было до, и всё, что будет после, теперь не имело значения. Впереди в предрассветной дымке начали вырисовываться первые очертания Городка. Не чужого и не родного, а какого-то неизбежного. В офис нужно к десяти. Сейчас — половина пятого. «Точка поставлена, — подумала Ольга, — но совсем не там, где планировала». Нельзя войти в один поток дважды — и дело не только в том, что он изменился. Ты тоже. Секс с Верой был, как всегда, хорош — страстный, горячий, на грани. И… хорошо, что «был». Это слово теперь имело горьковатый привкус — как остывший утренний кофе, который больше не согреет. Больше не будет встреч. И вовсе не из-за риска попасть под санкции Семёнова. Просто… точка поставлена. Городок встретил пустыми улицами и желтоглазыми светофорами, лениво моргавшими сквозь предрассветный сумрак, будто не до конца проснулись, но всё равно пытались разглядеть: кого там несёт? Кто здесь в такую рань рвётся к жизни? Ольга чувствовала странную смесь волнения, отчаяния и сумасшедшей радости — всё сразу, в одном странном коктейле, разлитом по венам. — Всё проходит. Всё уже было, — напевала она себе, сворачивая к дому. — И не раз. И не два ещё повторится. Это не первый и не последний мой проект. Уникальный? — Да. Масштабный? — Безусловно. Гениальный?.. Она остановила машину у своего временного дома и выключила фары. Последний пункт не отпускал, знаком вопроса скользил вслед, поднимался за ней по лестнице, а потом проник в пустую квартиру и даже нетерпеливо замигал. — И смирительная рубашка должна соответствовать размеру… гениальности, — ответила ему Ольга, ныряя под одеяло после горячего душа. — А дальше сам, — пробормотала она в темноту, закрывая глаза. — Придумаешь что-то новое — приноси. Посмотрим…