30
2 января 2018 г., 23:40
То, что Ритка никогда его не любила, Мишка знал всегда. Точно так же, как не имел ни малейшего представления, что именно она вкладывала в это дурацкое слово — любовь.
В его семье любви всегда было предостаточно — мать была предана отцу всей собой, если можно так сказать. Отец отвечал ей тем же: семья и дело всей жизни стояли у него на первом месте. Всё просто и понятно, как таблица умножения.
Они познакомились на каком-то субботнике — матери понравился «крепкий и работящий» парень, а отцу — её скромность и серьёзность. Он навёл о ней справки, пригласил в кино, а после фильма, не отпуская её руку, чтобы не сбежала, привёл домой и представил родителям. С тех пор они всегда были вместе — вот это любовь! Надёжная, основательная, как кирпичный дом, а не эта ваша муть с чувствами и метаниями.
Об этом вчера ночью по дороге с дачи Пал Юрьича рассуждал Никита Михайлович. Он говорил уверенно, тоном, не терпящим возражений. Мать, а за ней и Мишка согласно кивали: всё логично, всё как надо.
Мишка только молча добавлял про себя: «Может, у неё вообще просто игра такая? Мы не ругались, жили вместе, иногда даже спали… Разве не этого хотят все нормальные люди?»
Он, например, был готов для неё на всё. Строил дом, зарабатывал деньги, дарил подарки. Ни разу ничем её не обидел… Да нет, точно — ничем. Терпеливый, не ревнивый, не пьющий и, можно сказать, практически не гулящий. Ну а Джамала… Джамала — это ведь почти семья, столько лет дружбы. И потом, мужчины полигамны, это же общеизвестный факт. К тому же он Ритку этим никак не ущемлял, потому что секс ей, судя по всему, был вообще без надобности.
Теперь вроде бы ясно почему. Но, чёрт возьми, всё равно ни черта не понятно! Ну не может же она полностью заменить ей…
На этом месте Мишку, как обычно, оборвал отец, переходя к следующей морали, а он сам неожиданно задумался, выбирая в уме между одним известным органом в частности и целым мужиком в общности, которых — ну как ни крути — женским никак не заменишь. Какой бы стальной характер у Кампински ни был, внешне-то она — баба. И в общем-то, даже ничего… бабец!
На тему странной дружбы Ольги и Риты отец даже заикаться запретил. Чтобы ни одна собака в городе не прознала, а если тявкнет — язык вместе с головой оторвёт и на забор повесит.
— А Изотова? — робко рискнул возразить Мишка. Ведь это она в тот вечер так его достала своим ядовитым сочувствием, что будь Кампински или Джамала дома — убил бы, а так… Он даже не помнил, где фингал свой получил: вся ночь как в тумане.
Отец только зыркнул исподлобья, а мать тут же встряла, сердито отмахнувшись:
— Про Катерину все знают — дура она. Её слушать никто не станет, только посмеются. А Ритка твоя, какая бы ни была малахольная, всё-таки не дура. Не наговаривай на неё. Хитрая она, змея.
Слова матери прилипали к душе липкой плёнкой. Мишка смотрел в ночь, мысленно перебирая их с досадой: змея… Хитрая? Ну да, в ней это было. Но не такая уж она и змея, чтоб уж совсем… И вообще, на хитрую она не похожа, если разобраться. Скорее — закрытая, как каменная кладка, в которой не разобрать, где стык, а где цельный блок.
— Да она вернётся обратно. Это же ясно как белый день! — Михаил тогда произнёс это с такой уверенностью, будто сама жизнь дала ему расписку. — Вы, мама, поворчите и простите — ты ж отходчивая. Отец назовёт меня непутёвым, а мы сделаем вам ещё одного внука, и всё станет ещё лучше, чем прежде. — Он ухмыльнулся, будто нащупал железобетонную формулу. — Эта схема веками работает, просто встречается редко. Так и Ритка у меня того — изюм.
Он даже избежал привычной взбучки. Все были слишком вымотаны поздним возвращением и нервами, чтобы устраивать разборки. Разошлись по комнатам, оставив его одного наедине со своей победоносной уверенностью.
Но утро принесло с собой холодное похмелье.
Ритка не вернётся.
Эта мысль пришла в голову внезапно, как сквозняк в нагретом доме. Неожиданно, но неизбежно. Потому что он всегда знал: она его не любила. Не так, как хотелось бы. Не так, как нужно. Но он и не стремился к любви. Достаточно было того, что она есть. Дома. Возвращается с работы, сидит на диване с книгой или хлопочет на кухне. В его пространстве. В его реальности.
Он хотел её, как она хотела ту чёртову занавеску в спальне.
Она воевала за эту занавеску с его матерью — яростно, не отступая ни на шаг, с той тихой, упёртой решимостью, которая в ней всегда была. Михаил до сих пор помнил, как мать кипятилась, доказывала, что «Риткин тюль — ни душе, ни сердцу», а Ритка стояла на своём. И в конце концов добилась своего.
Так и он… Воевал со всеми, даже с самой Риткой. Она должна была быть там, где он хотел её видеть. Баста.
Он боролся не за любовь — за присутствие. За право сказать: «Вот, смотрите, это моя жена, моя семья». За собственную непоколебимую картину мира, где всё расставлено по своим местам. Где мать хмурится, но принимает, отец ворчит, но не вмешивается, а Ритка сидит на кухне и раскладывает покупки по полкам и, значит, тоже — принимает.
А теперь его формула дала сбой. Всё пошло не по сценарию. И самым страшным было осознание: он не может ничего сделать. Потому что Ритка — не занавеска. Её не прибьёшь гвоздями к карнизу и не оставишь висеть до лучших времён. Она ушла. И вряд ли когда-нибудь вернётся. А ему пора на работу. В ненавистный офис, в котором его всегда хотел видеть отец.
Он принял душ, побрился, швырнул мокрое полотенце прямо на незаправленную Риткину кровать, на которой спал в эту ночь, — маленькая, но глубоко удовлетворяющая месть. Пусть теперь её простыни пропитаются сыростью и начнут вонять к вечеру.
Одеваясь, Михаил краем глаза заметил, что отец уже уехал в офис раньше обычного, поэтому решил не давиться холодным перекусом в своей опустевшей без Ритки кухне, а наведался на завтрак к матери и только потом тоже выехал в известном направлении.
В отличие от отца, Михаил к офису подъехал позже обычного, парковка была почти забита. Его место, разумеется, пустовало, что свидетельствовало об определённом статусе.
Выйдя из машины и чувствуя, что нудная хандра всё-таки тянется следом, остановился, огляделся: машины с ненавистными московскими номерами нигде не было. Ни на основном паркинге, ни в тенистом углу, где Кампински иногда ставила свою «аудюху», когда приезжала. В груди что-то сжалось. Не то облегчение, не то злость.
Он втянул носом воздух и пошёл ко входу, надеясь, что прохладная утренняя свежесть вытеснит неприятный осадок от утренних размышлений. Настроение, однако, упорно цеплялось за него, как прилипшая жвачка к подошве.
В лифте он попытался переключиться, но мысли, словно назойливые комары, не давали покоя. Кампински? Уже исчерпана, обсосана до костей, проклята всеми известными и неизвестными эпитетами. А вот Джамала… Как назло, именно она встретила его в приёмной — с той самой своей идеальной осанкой, безупречной укладкой и лицом, на котором искусственная вежливость едва прикрывала страх и неуверенность.
Михаил внутренне вздохнул. Иногда его просто до зубовного скрежета раздражала её вечная безукоризненность. Ни единого изъяна, даже намёка на человеческую слабость. Всё отлажено, отполировано, сверкает на солнце, как хромированный капот лимузина. Словно перед ним не человек, а высокотехнологичный биоробот, засланный на Землю с тайной миссией — довести Михаила Золотарёва до нервного тика своим проклятым совершенством.
— Доброе утро, — отточенно прозвучал её голосок, настолько безупречно, что у Михаила тут же зачесались руки — хотелось проверить, нет ли у неё в затылке панели управления.
Он сощурился, глядя на неё с недоверием. Как-то уж слишком гладко она это сказала. Наверняка прописано в её внутренней прошивке Великим Программистом, вместе с пунктами «улыбаться при встрече» и «сочувственно склонять голову при плохих новостях».
Она хлопала ресницами, ровно, отмеренно, почти математически выверенно. Гипнотизировала. Ждала ответа, но в то же время и не ждала. Машина выполнила свою функцию — теперь ход за Человеком. Золотарёв почувствовал странное удовлетворение от этой мысли. Он здесь главный. Он управляет.
Нарочито небрежно кивнув, он уже взялся за ручку двери кабинета, но что-то его остановило. Он оглянулся. Джамала всё так же стояла на месте и смотрела на него своими стеклянными глазами. Ну точно робот!
Он выдержал несколько секунд в ожидании хоть малейшего признака человеческих эмоций. Слёз? Просьбы простить? Да хоть бы тени волнения. Ничего. Ни единого сбоя в программе.
В груди закипало злорадство и в то же время — отчаяние. Если уж она такая правильная, пусть хоть сейчас покажет свою слабость! Страшно захотелось вдруг разбить эту ледяную витрину, заставить её реагировать, запаниковать. И он выпалил:
— Дура ты. Всегда была дурой. И ничему не научилась.
На мгновение ему показалось, что в её глазах мелькнуло что-то похожее на искру… или это был просто эффект света от ламп? Джамала, не дрогнув, одарила его одной из своих самых ослепительных, тщательно отрепетированных улыбок и с издевательской нежностью произнесла:
— Ваше мнение очень важно для нас.
***
В свой кабинет Золотарёв буквально влетел, хлопнув дверью так, что, казалось, стены вздрогнули. Глухой удар отозвался в груди новым всплеском ярости, требующей выхода. «Она не дура! Не-е-ет! Она — сука! Первостепенная! — бешенством забилась нерастраченная сексуальная энергия, рождая такие искры в мыслях, что не только пламя разжечь можно, а спалить всё к чёрту. — Ну, погоди! Я тебя оставлю сегодня стенографировать в полный рост… или в полный рот!» Губы невольно скривились в нервной ухмылке. Он сделал два круга по кабинету, стиснув кулаки. Каблуки ботинок стучали по ламинату, словно отсчитывая секунды до неизбежного. Голова гудела. Чёрт бы побрал эту Джамалу с её чертовски правильной осанкой и высокомерными улыбками! Почему нельзя просто взять и поставить её на место раз и навсегда?! Он резко остановился у селектора, с силой нажал кнопку. — Кофе мне сделай! — рявкнул в динамик так, будто хотел уничтожить не только аппарат, но и того, кто осмелился быть по ту сторону. Швырнув себя в кресло, Мишка откинулся назад и включил ноутбук. Почтовые сообщения посыпались на экран, как осенние листья — одно за другим, бесполезные, шумные, раздражающие. Пара рекламных рассылок, напоминания о встречах, какие-то отчёты… Всё это слилось в неразборчивое серое пятно. Он тупо уставился в экран, абсолютно ничего не воспринимая. В висках стучала бешеная кровь, а сознание рисовало картины, одна пошлее другой. «Вот сейчас она зайдёт со своим кофе, а я…» Грязные фантазии сменяли друг друга, и каждая была провокационнее предыдущей. Нахлынуло почти сладостное предвкушение. Мишка даже зажмурился на мгновение, представляя, как Джамала входит: идеально выверенные движения, осторожный шаг, изящный наклон головы… Раздался звук открывающейся двери. Он открыл глаза и остолбенел. Вместо Джамалы в кабинет уверенно вошёл отец. — Не беспокоить! — не глядя бросил Золотарёв-старший в приёмную и захлопнул дверь с таким выражением, что даже мысли о Джамале мгновенно улетучились. Мишка вздрогнул, подавляя внезапное желание слиться с креслом. Визит главы филиала к подчинённому (и плевать, что этот подчинённый — его собственный сын) никогда не предвещал ни капельки хорошего. — Бать? — Он вскочил из-за стола, стараясь держаться уверенно, но спина тут же покрылась липким потом. Отец приближался тяжёлой, отточенной за годы походкой — в ней была скрытая угроза, уверенность человека, который всегда знает, куда идёт и зачем. Мерзкое чувство тревожности нарастало пропорционально сокращающемуся расстоянию между ними. Вот вроде бы всё почти хорошо — и день замечательный, и решение всем проблемам уже придумано, но стоит появиться отцу, и сразу становится ясно: ты идиот. Абсолютный, законченный идиот, который понятия не имеет, что делает, и вообще чудом здесь находится. — Сядь. Открой почту. — Сухой приказ прозвучал так, словно выбора у Мишки никогда и не было. Никита Михайлович обошёл стол, зловеще замер позади сына, а тот, послушно опустившись в кресло, почувствовал, как на него накатила волна напряжения. Отцовский взгляд впился в монитор, холодный и требовательный. — Вот это письмо. — Глава семьи нетерпеливо застучал указательным пальцем по экрану. Щелчок мышки — и официальный бланк тут же развернулся, блеснув печатями и гербами. Прямые строки, строгий шрифт — всё здесь говорило о безапелляционности решений. — Твоё назначение руководителем проекта «Северо-Запад» принято вчерашним числом, — отчеканил отец, словно выносил приговор. — Вторым на проекте назначен Исин Талгат от Центра. — Он выдержал паузу, давая возможность осознать новость. — Он приезжает сегодня. По настоятельному требованию Кампински. Она его буквально вырвала у Семёнова. Ты знал, что она с самого начала рассчитывала проект так, словно он уже утверждён? Что все вот эти наши представления… театр! — Это последнее слово, которое прозвучало плевком, для отца было самым страшным ругательством, синонимом лицемерия и показухи. Мишка почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Даже подозревая его в предательстве, отец всё равно смотрел прямо в глаза — открыто, по-мужски, и задавал вопросы, от которых хотелось провалиться сквозь землю. Но дело в том, что он не предавал. С самого её приезда, после их первой встречи в пустой квартире, Мишка пытался отца предупредить. — Я говорил тебе об этом с самого начала. — Он неохотно поднял взгляд. Сохранять твёрдость было непросто, особенно когда речь шла об их «семейном» бизнесе. Отец никогда не давал ему послаблений, и сейчас любой намёк на неуверенность был бы приравнен к капитуляции. Никита Михайлович медленно прошёлся по кабинету, остановился у стола, сложив руки на груди, и бросил на сына задумчивый взгляд. В его движениях читалась привычка взвешивать каждое слово, каждый шаг. — Нужно было тогда ещё дать тебе на расчёт «Северо-Запад», — пробурчал он, будто разговаривая сам с собой. — Это моя ошибка. Мишка опешил. Слова отца звучали как признание, но радости не приносили. Он знал, что за этим последует. Отец не любил ошибаться. — Но ты её исправишь, — тут же добавил Никита Михайлович, пристально глядя на сына. — На этот раз всё должно быть без сучка и задоринки. Я не потерплю косяков. Фраза прозвучала мрачным предупреждением. Мишка снова почувствовал, как перед ним выросла стена, с которой придётся бороться, — и будь уверен, Кампински постарается превратить её в крепость. И всё же это была капитуляция. Самая настоящая. Никита Михайлович Золотарёв, легендарный руководитель, шаг за шагом, слово за словом передавал бразды правления своему сыну. Только вот последний был к этому совершенно не готов. Ну уж точно не в этот момент. Внутри поднималась паника, но Мишка привычно загнал её подальше за фасад уверенности. Всё происходило слишком быстро, слишком неумолимо. «А интересно, как это выглядело с моим дедом?» — Неожиданная мысль зацепилась в голове, не давая сосредоточиться на официозе момента. Он давно знал, что отец унаследовал руководство СМУ ещё советского периода от дальнего родственника. Как знал и то, что однажды главенство перейдёт к нему. Всё знание заключалось в простой формуле — наследственность неизбежна. Но вот «а как именно это происходило?» — этот вопрос никогда не приходил ему в голову. Клялся ли он тогда, как в старых фильмах? Был ли тот момент таким же тяжёлым, таким же нелепым? — Бать… — выдавил Михаил, а потом вскочил с места и в два шага пересёк кабинет, подбирая слова. — И ни слова о собаке Кампински. — Отец небрежно отмахнулся, даже не взглянув на сына. Теперь они оба смотрели не друг на друга, а на призрачный образ противника, который играл бесчестно, но так виртуозно, что не подкопаешься. — Как скажешь. — Михаил стиснул зубы и, чувствуя бесполезность любых возражений, развернулся обратно к столу. Никита Михайлович, уставившись в одну точку, вдруг заговорил не по делу. — Я помню, как Дашка тогда сама пришла к нашим родителям. — Голос был ровный и какой-то отстранённый. — Своих больше боялась. Особенно Фёдора. Старый домик всплыл в памяти мгновенно — тогда, много лет назад, они с отцом расчищали место под разметку фундамента. Он уже был давно женат, Светке шёл четвёртый год, а мать ходила беременной Михаилом. И тогда в их калитку несмело вошла худенькая девушка. Бледная, заплаканная, перепуганная. «Мне нужно поговорить с вами. Здравствуйте», — были её первые слова. — Мать сразу догадалась. — Отец потёр подбородок. — Да мы все, если честно, поняли моментально. — Почему не поженили их? — спросил Мишка. Отец скривился. — Им по семнадцать лет было. А Егор, как узнал, чуть со страху не обделался. Давай всем рассказывать, что Дашка якобы со всей улицей чесалась, кроме него. Дружки поддакнули. Короче, когда история дошла до Фёдора Игнатьевича, звучало так, будто она с половиной Городка переспала. — И зачем ты мне всё это сейчас рассказываешь? — Михаил вздохнул, чувствуя, как закипает раздражение. Отец посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Затем, что я не могу относиться к ней по-другому. В ней наша кровь. Моя, твоя, Егоркина. И наша трусость. — Мы-то здесь при чём? Даша была дурой. Дядь Егор вон до сих пор «свободный художник». Никита Михайлович качнул головой, словно сам с собой спорил: — Я мог удочерить её. Сказать, что двойня. — Бать, у нас два месяца разницы. Какая двойня? И внешность… — Михаил шагнул вперёд, потом резко обернулся. Перед ним стоял чужой человек. Человек, раздавленный старыми сожалениями. И тогда правда, от которой он тоже давно убегал, обрушилась на него с головой. — Тебя гложет, что она не твой сын. Вот что! — горько хмыкнул Михаил, разводя руками. — Ну извини, не оправдал. Он сказал это нарочито резко, со злостью — не на отца, а на себя. Сколько лет он ждал похвалы, доказательства, что отец видит в нём наследника, но, похоже, даже сейчас её не дождётся. — Заткнись, — тихо сказал Никита Михайлович и наконец отвёл взгляд. В ту же секунду он снова стал прежним — суровым и бескомпромиссным. — Если ты мой сын, так веди себя соответствующе. И всё. Никакой сентиментальности. Тон, которым обычно командуют целыми отделами. — Перестань шляться. Покажи, кто в доме хозяин. И поставь архитектора на место. Зарвалась совсем. Он повернулся и вышел, оставив после себя гнетущую тишину. А Михаил сел прямо на стол и сидел не двигаясь. Долгие секунды просто слушал, как постепенно затихают шаги отца за дверью. Слова ещё витали в воздухе, гудели в ушах. Он провёл рукой по лицу, вдруг ощутив смертельную усталость. Стук. Осторожный, нерешительный. Джамалин. — Не входить!!! — рявкнул Мишка, не поворачиваясь.***
— Не очень-то и хотелось, — парировала Джамала, оставив на столе заказанный кофе, а на нём записку: «Буду на месте через час. Семёнов Вадим лично просил встретить командированных из Центра». Взяла сумку, телефон и с превеликим удовольствием упорхнула из опостылевшей приёмной. На самом деле никакой Вадим Семёнов ни о чём её не просил — тем более лично. Нет, технически и теоретически это было возможно, вот только он вряд ли вспоминал в своей Москве о некой Джамале из Городка, чьей-то там секретарше. И уж точно из разряда фантастики — если бы он позвонил ей сам! О том, чтобы встретить второго инженера и трёх других специалистов, Джамалу попросила Ольга. Она никогда не стеснялась звонить Джамале с поручениями. Хотя в этот раз звучало скорее как просьба. — Мне нужен этот человек, — одновременно доверительно и с нажимом говорила Ольга. — А первое впечатление самое важное, поэтому я и прошу тебя — ты идеальное первое впечатление. Просто размести их в гостинице и привези в офис к совещанию. Уверена, что твой приём придаст им столько мотивации, что даже вся золотарёвская рать ничего не сможет с ней поделать. — А разве они сами не могут? — удивилась Джамала. — Я про гостиницу. Там ведь наверняка всё уже забронировано Центром. Ольга где-то далеко, кажется, улыбнулась и ответила снисходительным тоном: — Солнце моё, ты же знаешь, человеческий фактор — самая главная и самая ненадёжная переменная в любом проекте. Конечно, им Центр забронировал, но только ты из своего положения можешь узнать по своим каналам все детали этого бронирования. А когда их здесь встретит сама королева Филиала, они сразу проникнутся местной заботой и собственной нужностью. Заметь — не ценностью, с этим у них проблем нет, судя по запросам. И вот Джамала, успев за короткое время подготовиться — запросить данные прибывающих, уточнить их бронь в гостинице (на ресепшене, кстати, сидела её хорошая знакомая), — теперь стояла у входа гостиницы и от души наслаждалась ласковым утренним солнцем и лёгким ветерком. Она смотрела, как цепочкой подъезжают три машины с московскими номерами, аккуратно паркуясь рядом, словно члены одной семьи. Специалистов же было четверо, и вовсе они не были равны, как на подбор. Двое — явные братья, даже с очевидной разницей в комплекции: один — лысый здоровяк, второй — просто высокий, с залысинами. Они приехали на одной машине. Третий, выбравшись из авто, недовольно обошёл его кругом, что-то ворча себе под нос, и только потом полез в багажник за сумкой. А четвёртый — тот самый, ради которого Ольга и отправила Джамалу создавать уют, — первым делом размял плечи, широко улыбнулся солнцу и ветерку, пробежавшему по светлым волосам. — Добрый день! — поспешив к четвёрке, приветствовала всех сразу Джамала. В руках она держала папку с плейсмент-листами, на ходу проверяя, совпадают ли данные прибывших с заранее утверждённым планом, на плече небрежно висела сумка, а на губах играла самая приветливая из её арсенала улыбок. — Меня зовут Джамала, и я лично займусь вашим устройством в Городке. Наша единственная жилая корпоративная квартира сейчас занята, остальные в процессе отделки, поэтому было принято решение временно разместить вас в гостинице: два одноместных номера и один двухместный. Всё необходимое для комфортного проживания там есть. Если нет вопросов, прошу ваши паспорта — верну их сразу после оформления. — Вот это я понимаю — сервис, — одобрительно хмыкнул Третий, и его недовольно-озабоченное лицо стало нейтральным. — Для вас, милая девушка, — басом заявил лысый здоровяк в модных очках, — всё что угодно. Даже паспорт для штампа. Мне уже начинает нравиться ваш Городок! Его брат тоже что-то сказал, но Джамала не расслышала — здоровяк заглушил. Четвёртый, молча протягивая паспорт, просто улыбнулся и негромко поздоровался. Так, под дружелюбный гомон мужчин, больше похожих сейчас на студентов-второкурсников, прибывших на сельхозработы, Джамала собрала документы и направилась к стойке регистрации, по дороге отвечая на вопросы: — Какая связь здесь лучше ловит? — Та же, что и в Москве. — А «Ашан» есть поблизости? — Ближайший — в соседнем районе, минут пятнадцать на такси. — До офиса далеко ехать? — Минут десять, если без пробок, — отвечала Джамала с лёгкостью, точно делясь секретами маленького, но уютного мира. Когда вернулась с ключами, вся компания уже вовсю шутила и перекидывалась подколками. — А Кампински? — громко интересовался всё тот же здоровяк в модных очках. — Она ж давно здесь. — Ты хочешь её в свой номер вместо Лёхи? Да ты смельчак, Ложкин! — едко усмехнулся Третий. — Иди к чёрту! — огрызнулся Ложкин под дружный хохот остальных. — Вам сюда, — раздав ключи, указала направление Джамала, грациозно сделав шаг в сторону. — Но времени только оставить вещи и умыться. Через сорок минут нас ждут в офисе, и если я вас не привезу вовремя, страшно представить, что со мной сделает наш главный. Так что, пожалуйста, не задерживайтесь. Ответом ей был всё тот же смех и бодрые обещания быть как штык. Когда гости, едва не бегом, отправились в номера, Джамала ещё раз сверилась с плейсмент-листами. Ей понравился тот, на встречу с которым её отправила Ольга. В списке он значился как Исин Талгат Николаевич, а в жизни оказался белобрысым, темноглазым татарином чуть за тридцать. Подтянутый, широкоплечий для своего среднего роста, уверенный в движениях — спокойных, неторопливых, без тени суеты. И что особенно приятно, на лице мелькали мелкие морщинки от миллиона (не меньше!) улыбок. А это, как известно, признак доброты. Или по крайней мере мягкости. «Весёлый, лёгкий в общении и прекрасный, как мечта. И такой же недостижимый», — с теплотой улыбнулась Джамала. Вздохнула с сожалением, а потом вспомнила, что теперь она… одна. Когда вся четвёрка синхронно вернулась в фойе, Джамала уже была наготове — собранная, приветливая, со смартфоном в руках и сумкой на плече. Выяснилось, что машины у неё, разумеется, нет — секретаршам в Городке о такой роскоши оставалось только мечтать. Но она с готовностью предложила стать «штурманом» одному из них, а остальные просто поедут следом. Естественно, этим «одним» оказался Талгат. По дороге в офис разговоров почти не было — только короткие, которые в Джамалином исполнении звучали совсем не деловыми: «Направо, налево, прямо». И ещё звонок Ольге: «Подъезжаем». Да и ехать, в общем, было недалеко, дороги свободные. В офисе Джамала проводила гостей к ожидавшей их Кампински — и всё. О ней сразу благополучно забыли. Но не забыла Джамала. Спустя примерно два часа, когда рабочая встреча подошла к концу, а Золотарёв-старший, как водится, вытряхнул из всех души, Джамала снова встретила вверенную ей четвёрку. Она появилась точно в нужный момент — будто случайно, но на самом деле выверенно до секунды. Лёгкая, уверенная, с чуть озорной улыбкой на губах. — Если вы уже закончили, — заботливо поинтересовалась она, обведя мужчин внимательным взглядом, — я должна показать вам нашу филиальскую столовую. Там, между прочим, готовят очень вкусно, а вы ведь ещё не ели. И ресницами — хлоп-хлоп. Ложкин, здоровяк в модных очках, даже нервно сглотнул, не то от голода, не то от этого «хлоп-хлоп». Исин на полуслове забыл, о чём говорил, и только коротко кивнул, всем своим видом показывая, что готов довериться ей, как самому судьбоносному GPS. Третий, по привычке озабоченно нахмурившись, молчал, но выражение лица смягчилось. Со стороны наблюдая за этой сценой, Ольга закусила губу, чтобы не рассмеяться, и с показной милостью отпустила: — Окей. Веди, корми наших спецов. Они мне живыми нужны и здоровыми. Только загляни потом ко мне. В этих её словах был не только профессиональный интерес, но и лёгкая, едва заметная тень чего-то ещё. Эти игры, вся эта суета как бы ненавязчиво намекали, что жизнь идёт — вокруг неё, рядом, несмотря на все её, Кампински, победы и поражения. Однако, когда спустя три минуты Джамала вернулась в кабинет, вид у неё был уже совсем не тот. Солнечная лёгкость исчезла, уступив место чему-то тревожному. Она вошла быстро, плотно прикрыв за собой дверь, и замерла на мгновение, будто собираясь с духом. — Мне нужно кое-что тебе сказать, — тихо, но твёрдо начала она. В глазах читался страх — женский такой, глубокий, слишком личный, почти интимный. Ольга мгновенно почувствовала, как что-то неприятное, липкое расползается внутри досадным предчувствием. — Ну что опять? — с моментально родившимся раздражением выдохнула она. — Только сначала выслушай меня полностью, — тут же ответила Джамала, подняв ладони в примирительном жесте. — Всё-всё, без перебивания. Хорошо? Пожалуйста. Ольге на миг даже показалось, что она слышит стук её перепуганного сердца. И она смилостивилась: — Окей. У тебя есть ровно пять минут. — Несколько раз я пыталась с ним расстаться, но он не отпускал. — Джамала сорвалась с места в карьер, тараторя, как из пулемёта. — Поэтому в этот раз я придумала, как отвлечь его от меня, но я не думала, что всё так получится. Я ничего не знала и не подстраивала заранее. — Она судорожно вздохнула, боясь, что Ольга вот-вот оборвёт её, но та молчала, и Джамала ещё быстрее продолжила: — Мне однажды встретилась Катька Изотова. Она работает вместе с Ритой в студии. — На этих словах Ольга едва заметно кивнула. — Она выспрашивала, знакома ли ты с ней, с Ритой. Чем ты с ней занимаешься… Ольга удивлённо приподняла брови: — В каком смысле? — Она несколько раз видела, как Рита уезжает с тобой из парка за студией. — И что? — пожала плечами Ольга. — Мне она нужна была как фотограф. — Я не знаю почему, но Катька за вами следила. Ольга с раздражением передёрнула плечами. — Короче, Склифосовский! Я вообще не понимаю, о чём ты. — О Катьке и Золотарёве! — возбуждённо прошептала Джамала, придвигаясь ближе. — Она же давно в разводе, мать-одиночка… и его любит со школы, помнишь? — Рита-то тут при чём? — Ольга отрицательно покачала головой. — При том, что она за ним замужем, но Катя… В общем, она мозг мне вынесла, и я… Я пошутила! Сказала, что, наверное, у вас любовь. — Джамала сжалась, виновато закусив губу. — Я просто хотела отвязаться. А Катя теперь вполне может поохотиться за ним… Второе было серьёзно. Более идиотского объяснения Ольга даже представить себе не могла. — Охренеть, — выдохнула она, а Джамала в ужасе прикрыла рот ладонями, будто хотела удержать вырвавшиеся слова. — Прости! Прости меня! — Голос её дрожал. — Я тогда не знала, что это может оказаться правдой, честное слово! Она смотрела на Ольгу огромными глазами, полными страха и… чего-то ещё, во что Ольга не хотела вчитываться. — Дальше, — требовательно произнесла Ольга, скрестив руки на груди. Она могла бы потратить время на расспросы, но уже чувствовала, как пазл складывается. После той встречи в аллее… Джамала точно всё сложила как нужно и раньше остальных. — Она хотела сразу пойти к Золотарёву, но я её отговорила. Сказала, что гонцов, приносящих дурные вести… — …убивают, — хмыкнула Ольга, тяжело глядя на неё. — А это, кстати, вариант. Джамала нервно сглотнула. — Она рассказала ему несколько дней назад. Оль, я не знаю… Клянусь, я не знаю, было у вас что-то с Ритой или нет. Даже я не знаю! Но Рита ушла от него и живёт сейчас с мамой. Слова Джамалы смешались в голове в один сплошной гул: Рита. Катя. Золотарёв. — Он думает, что я знала и покрывала вас, — почти в панике верещала Джамала. — Но я честно… честно… — Откуда знаешь про Риту? — Голос Ольги был низким, почти бархатным, но холодным. — Про переезд, в смысле. Он её выгнал? Джамала судорожно закивала, торопясь успокоить её: — Филиал — большая деревня, Оль. Все знают. Шепчутся, но подробностей ни у кого точно нет. Только то, что она ушла к маме и он теперь свободен. Девки уже планы на него строят… Ольга усмехнулась. — А ты, значит, умываешь руки? — Я сполна отработала ему свои кредиты, — тихо, но с каким-то внутренним стержнем сказала Джамала. — Я ненавижу его за всё. Особенно за то, что он встретил меня тогда перед выпускным. Ольга смотрела на неё внимательно. — Я теперь свободна, — закончила Джамала. В её карих глазах рассыпалась вселенская усталость и облегчение — тяжёлое, но искреннее. Когда Ольга покинула кабинет, даже не удостоив её объяснением или взглядом, Джамала осталась стоять на месте, будто тело ещё не осознало свободу. Через несколько секунд она выдохнула, нашарила за спиной край стола и наконец позволила себе опереться о него. «Кончилось. Сказано». — Напряжение последних суток медленно отпускало, оседая чем-то неприятным, но постепенно исчезающим. Кошмар отступал, обещая не возвращаться. Не так она представляла себе развитие событий. Катя оказалась тупее, чем можно было предположить, Рита — безрассуднее, чем следовало, а Ольга… С Ольгой всегда всё было сложнее. Её реакций Джамала боялась больше всего, потому что никогда не могла их предугадать и ударить они могли гораздо больнее. — Но всё вроде обошлось, — выдохнула она, легко проведя ладонями по лицу, будто смывая с себя невидимую пыль страха и нервозности. Мир вокруг, казалось, вернулся в прежнее русло — спокойный, знакомый, предсказуемый. Самое страшное теперь позади: Ольга знает. — Первой была моя версия, — задумчиво проговорила Джамала, смотря в одну точку на стене. — Больше слушать она никого не станет. Теперь у неё другие заботы. И какие теперь имеют значение сплетни, кто и что когда-то шепнул Кате Изотовой? Мысли начали складываться в более чёткую картину, в привычный контроль, который Джамала так ценила. «Золотарёв тоже отлетает со своей Ритой». Она сжала губы, подавляя усмешку, и привычным жестом накрутила прядь волос на палец. «Талгат, конечно, не олигарх… — Размышляя, Джамала покачала головой, оценивая ситуацию с разных сторон. — Но он не женат официально. Не стар. Ложкин говорил, что в Компании он нарасхват. Значит, карьера и деньги ещё впереди. И это уже сейчас, и он не какой-нибудь простачок из Филиала с местечком по блату». Она скользнула взглядом по своему отражению в стекле — критично, цепко. Всё в порядке. Аккуратно приоткрыв дверь, Джамала выглянула в коридор: там было тихо. Она глубоко вздохнула, скидывая остатки тревоги, и вышла, шагая вперёд, уверенно, легко, как будто ничего не произошло.
