Архитектура для начинающих

Рита заканчивала рабочий день — у неё было всего два заказа, и те давно выполнены. Разговор с начальником, Олегом, где она предложила свои услуги в качестве начинающего дизайнера квартир, закончился странно — ни согласием, ни отказом. Лишь дежурное «я подумаю» с плохо скрываемым раздражением в голосе. «Ну, ок». — Мысленно отступая, Рита признала, что другого варианта у неё пока нет. Оставалось только ждать — действительно ли Олег подумает или забудет, как только выйдет из студии. — У тебя всё хорошо? Свёкор вчера не поймал? — спросила Алёна, останавливаясь у принтера, стоявшего ближе всех к Ритиному столу. Аппарат с лёгким фырканьем ожил и включился в работу. Странно, но после недавнего инцидента весь творческо-рекламный коллектив, за исключением Кати, стал относиться к Рите ещё теплее. — Сбежали, — улыбнулась Рита. — Мы с Соней те ещё конспираторы! — Он заходил, — сообщила Алёна, принимая распечатки. Понизив голос до доверительного шёпота, добавила: — Такой тяжёлый человек! Ужас! Так посмотрел, будто мы ему все денег должны и три года не отдаём. — Мой бывший свёкор такой же был, — по-житейски вступила в разговор ещё одна сотрудница. — Что он, что свекруха — два сапога пара… — Перехватив внимание Алёны, она предложила «по кофею». Рита отмахнулась — «чуть закончить осталось» — и вновь осталась наедине со своими мыслями. Самостоятельная жизнь оказалась вовсе не такой безоблачной и лёгкой, как представлялось из душного, мещанского болота прежнего бытия. Нужно было срочно решить, на что и где жить. Как обеспечить себя и Соню? Сколько им на двоих нужно? И многое другое, о чём раньше она не особенно задумывалась. «Глупо сейчас спрашивать себя, почему я не закончила те самые курсы интерьерного дизайна раньше. Тогда их мог бы оплатить Мишка», — корила она себя, прекрасно понимая, что думать об этом бессмысленно. Прошлое должно оставаться лишь примером того, как не нужно поступать в будущем. Хотя существует расхожее мнение, что история учит лишь тому, что никого и ничему не учит… Но ведь как-то же человечество выживало с древнейших времён? Научилось приспосабливаться, находить в агрессивной среде красоту, возможности и даже горе от излишнего ума. «Значит, и я справлюсь! — пообещала себе новорождённая женщина. — Протопчусь, конечно, по широкому ассортименту граблей, но сама! Это будут мои личные грабельки. А может, они даже окажутся мотыжками или лопатками… Пока не потрогаешь — не узнаешь!» Всё становится гораздо интереснее, если слово «проблема» заменить словом «приключение» — об этом напоминал забавный мем на рабочем столе. Рита откинулась на спинку кресла, с загадочной улыбкой медитируя на это слово, беззвучно рифмуя его с неизведанным, желанным «настоящая жизнь», и даже чуть прищуривалась от бабочек, вдруг проснувшихся в животе. Забавно переживать второй переходный возраст в почти тридцать лет, особенно когда считаешь себя более опытной. Волнующе — осознавать себя наконец свободным человеком. И странно. «Я пока не умею зарабатывать деньги. Мне, как ребёнку, ещё только предстоит научиться ползать, ходить и набить кучу шишек, прежде чем твёрдо встать на ноги. Но теперь я ни за что не вернусь обратно и не откажусь от себя, своей свободы. Это и есть настоящая жизнь! Именно этого я всегда хотела!» — Всем до завтра! — Алёна с улыбкой рассылала воздушные поцелуи, прерывая Ритин сеанс внутренней мотивации. — Пока-пока, — улыбнулась Рита в ответ, выключила компьютер и поднялась следом. — Мне тоже пора, ещё к Золотарёвым за вещами.

***

— Прямо так сразу?.. — Голос Дианы в трубке прозвучал озадаченно, с нотками беспокойства. Рита бодро шагала к бывшему своему дому. Теперь она мысленно называла его только так и никак иначе. «Этот дом не стал моим!» — напомнила себе с чувством странной, но сладкой мести. С каждой ступенькой, с каждым шагом — росло чувство освобождения. — А когда ещё, мам? У меня ни компьютера, ни самого необходимого. И у Сони тоже. — Привычным движением руки Рита открыла калитку, вошла во двор, на ходу роясь в сумке в поисках ключа. Воздух был густой, летний, удушливый — пахло чужим домом. — Давай я хотя бы Павла попрошу, чтобы он за тобой заехал, помог, — с беспокойством настойчиво предложила мать. — А лучше, чтобы кто-нибудь там был с тобой, пока будешь собирать вещи… — Что за глупости? — раздражённо бросила Рита, скидывая босоножки в прихожей. — Я и сама могу собраться, не маленькая. Довезти? Такси вызову… — Её голос затихал по мере того, как она уходила вглубь квартиры, оставив входную дверь открытой. С улицы к ней уже неслышно подступала Нина Андреевна. Заметив невестку из окна собственного дома, она поспешила следом с лицом, полным недвусмысленной, убийственной решимости не отдать врагу ни пяди своей земли. — Такси она вызовет, — шептала она в тихой ярости. — Я вот сейчас вызову ноль-два… и посмотрим, кто и куда с вещами поедет! В доме Нину Андреевну встретила особо дорогая сердцу картина — раскрытый чемоданище на колёсиках, распахнутые шкафы и Рита, деловито перебирающая полку с кружевным нижним бельём. Заняв в дверях место охранника, женщина упёрла руки в бока и зычно вопросила: — И что это здесь происходит? А? Рита замерла, подняла глаза и, всё ещё ничего не понимая, встретилась взглядом с надвигающимся штормом. — Воруем? — Свекровь слегка наклонила голову набок, наслаждаясь моментом. — Вы с ума сошли? — Брови Риты неприязненно взлетели вверх. — Это мои вещи! — Прошмандовка! — безапелляционно припечатала свекровь. — Нет здесь ничего твоего. Всё на деньги моего сына куплено! И мои личные деньги! — кивнула, указывая пальцем. — Ну-ка клади всё обратно, и вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь больше не было! — Крепость голоса росла по мере внутреннего осознания собственной силы, мощи и правоты. — Ты ж такая золотая, бросить его решила? Вот и иди теперь с голой жопой! — Сами вы… идите! — деловито отвернулась Рита, никак не ожидая продолжения. А вот Нина Андреевна именно этой «команды» и ждала. — Что-о-о?! — паровозным гудком возвестила она наступление. — Да я тебе сейчас покажу! «Идите»! — Одним движением она скинула всё нижнее бельё Риты с полки на пол и начала топтать его ногами. Бессмысленное и устрашающе-отвратительное действо имело оглушающий эффект. Открыв рот, Рита не смогла произнести ни слова. Словно её по голове чем-то тяжёлым ударили и мысли разлетелись брызгами. — Вот так я пойду! — Глядя в упор на побелевшую невестку, Нина Андреевна свободной рукой схватила тюлевую занавеску и сорвала её с окна вместе с карнизом, дюбелями и посыпавшейся штукатуркой. Когда-то Рите стоило немалых трудов отвоевать право на собственное видение оформления их с мужем спальни — где и что должно стоять, висеть… — И шторину эту забери с собой! — В дикой ярости свекровь рвала ажурную ткань. — Ненавижу её и тебя вместе с ней! — Словно издалека, раскатами грома до Риты доносился поток ненависти, облечённый в слова. — Интеллигентка сраная! Навязалась на нашу голову! Все мозги Мишке задурила своей фифостью! Не такая она, как все! Думаешь, самая умная?! Молчишь теперь?! Впав в настоящий ступор, Рита не могла ни шевельнуться, ни слова сказать, лишь как во сне видела взбешённую пожилую женщину, выкидывающую из шкафов её вещи на пол, до хрипоты выкрикивающую оскорбления и проклятия. — Голодранка московская! Да чтоб тебе пусто было! Чтоб тебе за кусок хлеба в шахте пахать! Мишка слишком мягкий, дурак! Она и ездит на нём, как хочет! Другой бы давно отхлестал, чтоб место своё знала и пикнуть боялась! «А интересно, — Рита вдруг поймала себя на очень странной, отвлечённой мысли, — за одну человеческую жизнь разве можно накопить столько невысказанной ненависти?» Она осторожно провела ладонью по гладкой поверхности чемодана, словно пробуя на ощупь чужую ярость, с трудом осознавая её масштабы. «Или это как по Юнгу — родовое бессознательное? Или… я бы уточнила: женское родовое. Ибо такая тупая, слепая ярость, похоже, свойственна лишь женщинам». — Ненавижу тебя, сучку! — яростно топталась по Ритиной одежде старая женщина. Трусики, маечки… шёлк, кружева — запретные, ненавистные символы чужой лёгкости, чужой молодости, чужой свободы. — Так тебе! Так!!! — Пыльными подошвами по шёлковым блузкам и платьям, по обрывкам растерзанной занавески. И вдруг… Из-за пелены бешенства, сквозь тяжёлый, отравленный воздух Рита увидела другую женщину. Словно вспышка из забытого сна. Женщину с чопорной укладкой благородно седых волос, с умелым макияжем, со строгими складками дорогого костюма — и с обезумевшим, перекошенным лицом. Она рвала картину в клочья. Холст не хотел поддаваться и ломал накладные ногти, но всё же был слабее. — Это дьявольская икона! — Визгливый голос врезался в барабанные перепонки острыми бритвами. Рита тогда стояла, сжав кулаки, ощущая, как внутри неё что-то рушится, что-то хрупкое, что-то важное. — Её надо сжечь немедленно, вместе с тобой! — визжала та женщина, и в её глазах полыхало настоящее безумие. — Чтобы мой сыночек вздохнул спокойно. Чтобы жил! Тогда, в том далёком прошлом, Диана стояла рядом — уставшая, молчаливая, но не сломленная. — Твой сын умер, — мрачно озвучила Рита сейчас тот ответ её матери. — Сгнил заживо от твоей же ненависти. — Что-о?! — взревела в экстазе Нина Андреевна. — Да я тебя измочалю сейчас! Перед лицом Риты замелькали узловатые пальцы. Нина Андреевна, запутавшись в одежде, всплеснула руками и с грохотом рухнула на пол. Она беспомощно копошилась, пытаясь то ли подняться, то ли просто прийти в себя, и Рита, сама находясь на грани обморока, вдруг ощутила чей-то взгляд. В дверях стояли оба Золотарёва — отец и сын — и Павел Юрьевич. Онемев от удивления, они наблюдали за этой сценой, словно тоже не веря в происходящее. — Она ударила меня! — Грозный рык Нины Андреевны удивительно легко трансформировался в жалостливый визг. — Она толкнула меня! Вот! Вот синяк! — Сидя на полу, потянула на груди платье, выискивая на сморщенной коже возрастные пигментные пятна. — Милицию вызывайте! Участкового! Первым пришёл в себя Никита Михайлович. — Я тебе сейчас устрою жандармерию! — Протопав прямо по многострадальным вещам, разбросанным по полу, он грубо поднял жену за руку и принялся выталкивать вон из комнаты, прикрикивая: пошла, пошла! — Только попробуй! — нервно огрызалась Нина Андреевна, но в голосе звенел тот самый вечный бабий страх. — Это она всё, прошмандовка! Рита застыла, не зная, что страшнее — оказаться в узловатых руках свекрови или стать свидетелем того, как свёкор расправляется с собственной женой. Липкий, парализующий ужас подступал к горлу, грозя вывернуть желудок наизнанку. — Ненавижу! Всех вас! — в истерике завизжала Нина Андреевна, страх лишь подстёгивал её ярость. — Дураки! Она вас всех обдуряет! — Сорвавшись с места, она попыталась плюнуть в Риту. — Чёртова баба… — выругался Никита Михайлович, с силой сгрёб её в охапку и, не церемонясь, потащил прочь. Их скандал перекочевал на улицу, а затем затих у соседнего дома. О том, чем у них сегодня всё это закончится, Рита даже думать боялась. Бледная, почти не дыша, она стояла на прежнем месте, будто была прикована теперь к нему навек. — Что? Получила? — Мишка скрестил руки на груди, будто защищаясь от собственного трясущегося нутра, и усмехнулся с детским злорадством. В этом выражении было что-то одновременно инфантильное — когда ещё не различаешь добра и зла — и древнее, почти первобытное: либо ты сильный и съешь, либо слабый и… тебя сожрут. Как удовлетворённое мамино «я же говорила! Марш в угол!», когда ты всё-таки разобьёшь эту вазу или слетишь со ступенек, ободрав при этом коленки. Ненависть бытовая обыкновенная. Житейская. Родная практически. Тебе заботливо причинят ещё немного боли, прижигая колени и локти зелёнкой: «Терпи, сам виноват!» А брат или сестра покрутят пальцем у виска: «Ну ты и лох!» — только чтобы через пару дней оказаться на твоём месте и пройти весь этот круг заново. Свекровь сама когда-то была невесткой, а до этого дочерью невестки и внучкой свекрови. Маленькая Нина Андреевна если и не помнила осознанно, то впитала на бессознательном уровне старания своей молодой матери непременно угодить мужу и той, которую за глаза звала мерзкой старухой, льстиво улыбаясь при этом в личном общении. Помнила первую жену старшего брата, как она за глаза назвала мать Нины самодуркой и какой из этого после случился эпичный скандал! Нина сама однажды вошла в чужой дом, в одночасье превратившись из дочери и золовки с более высоким социальным статусом в бессловесную сноху с единственной задачей — доказать свою полезность и лояльность. И она старалась изо всех сил, скрывая слёзы и обиды до той поры, когда можно будет их достать из сундуков памяти и, приумноженные, передать невестке. Вот только Рита оказалась слишком неправильной, а Мишка чересчур мягкотелым. Только и способным по-детски, за спиной родителей показывать язык и ехидно хмыкать: «Получила?» Вещи собирали почти не глядя. Просто поднимали с пола всё подряд, трамбовали в клетчатые «челночные» сумки, их грузили в объёмный багажник раритетного автомобиля Павла Юрьевича. Из соседнего дома Золотарёвых-старших время от времени доносились повышенные голоса Мишкиных родителей. Позже к ним примешался ещё один, подозрительно похожий на соседский. Мишка тоже сначала язвил, помогая собирать барахлишко, потом пытался просто заговорить с женой, но из этого ничего не вышло. Рита упорно хранила молчание. — У неё стресс. Не приставай, — вступился Павел Юрьевич, когда, по его мнению, Мишка стал излишне настойчив. — Какие мы нежные, — отступая, хмыкнул Золотарёв. Он из принципа никогда не лез в женскую иерархию семейных отношений, руководствуясь неписаными правилами традиций, переходящими из века в век. Вот только Риту всё больше раздирал вопрос: зачем терпеть без любви? Ради денег? Положения в социуме? Маленькой дочери? Только дети, даже если не понимают, всё равно чувствуют нелюбовь. — В следующий раз звони сначала! — Мишка победителем захлопнул за Ритой калитку, металлически крепко щёлкнул задвижкой и ещё постоял, удостоверяясь, что Рита села в машину. — Звонила Диана, они с Соней идут на озеро уточек кормить, там связь не ловит, — мягко сказал Павел Юрьевич, заводя автомобиль. Так, между строк он и сам пытался заземлиться, вернуть себе уверенность, что мир не слетел с орбиты и всё, что сейчас было, — это частный, единичный случай, и Риту поддержать. Он понимал, что это её внешнее отрешённое спокойствие на самом деле изнанка истерики, бушующей внутри с такой интенсивностью, что психика просто отключила всё, до чего смогла дотянуться. Машина тронулась. Шины с лёгким шорохом покатились по мелкому щебню насыпной дороги. Золотарёвская вотчина дрогнула и стала удаляться в зеркале заднего вида. Затем мимо проплыл глухой забор дома Кампински. Впереди открылся сиреневый вечер неизвестности. — Спасибо, что вы за мной приехали, — первое, что произнесла Рита, обретя дар речи. К тому времени они уже приехали к дому Пал Юрьича и даже вышли из машины. — Мама была права. Мне не следовало ходить туда одной. Я просто дура. И может быть, она права — Нина Андреевна, и я действительно не имею права на эти все вещи? Я ни одной не купила на свои деньги. — Вот увидишь, всё будет хорошо. — Обнимая Риту за плечи, Павел Юрьевич произносил самые обычные, заезженные бытом и романами слова, но и самые верные: — Ты у нас умная, красивая, а теперь ещё и самостоятельная. Мы в любом случае с мамой за тебя, а вещи… Не в пирогах счастье, милый друг, а в том, чтобы никто не смог упрекнуть тебя ими. После Ритиных ночных откровений о личном отношение Павла Юрьевича к ней не изменилось — осталось таким же покровительственно-отеческим. Он помог занести вещи в квартиру, справился, всё ли у Риты есть, и несколько раз поднимал вопрос: может быть, сегодня лучше поехать на дачу, там мама и Соня. Но Рита отказалась. — Спасибо вам, вы наш добрый волшебник. Но мне нужно научиться справляться самой. Я просто хочу побыть одна. Спасибо. Одна… Эхо этого слова докатилось до сознания ближе к вечеру, когда, устав от разбора вещей — что в стирку, а что теперь только выбросить, Рита не заметила, как во внутренний диалог вступила совесть (или лицо, её замещающее) и принялась грызть. Мечтая сбежать от этого внутреннего инквизитора, Рита оказалась в кухне; набрав воды, поставила на плиту чайник, зажгла под ним газ и уже привычно села на край подоконника. — Я устала, пожалуйста, — мысленно обратилась она. — Я хотела любви. Умирала, как хотела того, чего не знала. И возможно, они правы, когда говорят, что я ненормальная. Про таких ещё говорят «зажралась» или «с жиру бесится». У меня было действительно всё, что полагается там по списку материальных ценностей, заведующих счастьем человеческим. Но этого оказалось мало. — Зато теперь нет ничего. Ни дома, ни любви, и дочь ночует у бабушки. Мечта! — Подмешивая в чай сарказм, Рита в который раз ошиблась с дозой, и теперь оставалось лишь терпеть, как лекарство, его жгучую горечь. Она же, горечь, в свою очередь оттеняла чувство странной неприкаянности. Будто разум до конца не верил в происходящее: ещё вчера… — да что там! ещё сегодня утром! — «тот» дом и хоть порядком надоевший, но старый мир — были, а теперь их нет. Их просто не существует. Стекленея взглядом, Рита смотрела сквозь своё отражение в ночном окне и видела лишь темень. Нет даже огней в её будущем. Ничего нет. Только прошлое. — Которое я однозначно решила за всех… — едва строилась косноязычная фраза, не похожая ни на вывод, ни на что-либо иное. «Страшно. Я не знала… Думала, будет иначе — вздохну с облегчением, сбросив старую жизнь, как кандалы, и зашагаю вперёд». «Я… наверное… просто устала. И завтра наверняка будет лучше! — Закрывая глаза, Рита опустила голову. Волосы спали вниз, скрывая лицо. — …и было бы легче, если бы ты была здесь — но об этом если и думать, то только так — пунктиром и в скобках». «Как говорил Атос: вы сделали то, что должны были сделать, д’Артаньян. Но, может быть, вы сделали ошибку. Только я не д’Артаньян и, к великому моему сожалению, не Миледи». Решительно подняв голову, Рита посмотрела в глаза ночи и тёмному будущему, представшему сейчас прямо перед ней в лице собственного отражения. «Я — Рита! К Золотарёвым я никогда не вернусь и Сонечку им не отдам, чего бы мне это ни стоило!» — Об Ольге… я не хочу и не буду сегодня думать. — Соскользнув с подоконника, Рита выплеснула в мойку остатки чая, ополоснула чашку и поставила на место. — Да и плевать на эти шторы!