Архитектура для начинающих

Несколько дней и раундов переговоров ни к чему хорошему не привели. Ольга в них не участвовала — предложений вступить в делегацию не поступало (привет обоим Золотарёвым), а напрашиваться самой ей не хотелось. «Хотя… можно было бы». Апатия навалилась вместе с серостью за окном. Погода испортилась, и вместе с ней испортилось что-то внутри. «Милаха-мэр чувствует себя бывшей девственницей, потерявшей невинность по вине Компании. Старший Золотарь зачем-то пытается убедить его в обратном. Лучше бы кольцо пообещал. Номинальное». Обхватив горячую чашку ладонями, Ольга скользила взглядом по странице интернет-магазина чая. «Как дела?» — прилетел месседж от Веры. «Хорошо, что она загружена работой», — мысленно поблагодарила Ольга Семёнова за его житейскую мудрость и здоровый пофигизм, помогающий ему управлять женой и Компанией. «Леннон в последнее время зачастил, — отправила Вере ссылку на песню. — И не один. Сначала в легендарном составе о безвозвратном вчера, теперь с Йоко — о мире без войн». Заказать чай в Городке оказалось целой проблемой. Проще оформить доставку из Москвы. Телефон ожил надоевшим рингтоном, высветив звонок от абонента «Опера № 5». Ольга перевернула его экраном вниз, и он послушно замолчал. «Почему не отвечаешь?» — проворчала Вера-мессенджер. «Смарт где-то в куртке, лень вставать. Пиши сюда». В социальной сети она лениво набрала: «Мне иногда кажется, что нас придумал кто-то. Просто записал, как красивую, невозможную в обычной жизни историю». С Ритой Ольга больше не пыталась встретиться. Иногда слышала обрывки сплетен в филиале — о кинувшей Золотарёва жене. Работницы недоумевали: — Чего ей только нужно? — Серьёзно ли? Надолго ли? Мишка хранил загадочное молчание и проводил кастинг секретарш на освободившееся Джамалкино место. А сама Джамала теперь отчаянно пыталась скрыть новый роман от окружающих и окружающих — от нового романа. Старший Золотарёв страшно боялся вмешательства Центра в его конфликт с мэром. Его команда всё громче кричала о «засилье власти» и прочей ереси. А у Ольги… «Ну а у меня пока, пока всё окей», — пел в наушниках Чиж.

***

Свисток чайника разорвал тишину, возвестив о закипании воды. Ольга вздрогнула, выныривая из вязкого вакуума безмыслия. Рита подсадила её на эту «чайную церемонию» — ополоснуть кипятком, засыпать заварку, залить, дать настояться… Можно ещё чем-то тёплым прикрыть. Кампински дотошно повторяла все шаги, будто от них зависел порядок мироздания или движение планет по орбитам вокруг огненного шара. Ополоснуть, засыпать, залить, закрыть… В руке осталась пустая упаковка. Ольга внимательно изучила дно — действительно, сухих, скрученных листиков больше нет. — Финита. — Её голос прозвучал с лёгкой хрипотцой. Очередная пустая неделя закончилась такими же пустыми выходными. — Ты что-то сказала? — За спиной появилась высокая стройняшка, абсолютно голая. Она лениво вытирала короткие мокрые волосы большим банным полотенцем. На полу тянулись влажные следы от приоткрытой двери ванной. Ольга скользнула взглядом по телу, принятому прошлой ночью. Гостье нравилось это внимание. Ольге — не очень. Слишком пацанское строение, резкие, неженственные движения. Но выбор в Городке невелик, и порой приходится брать что дают. «За неимением горничной имеем дворника», — мрачно подумала она. Больше никаких натуралок, полунатуралок и латентно-любопытствующих. Даёшь чистоту тёмных рядов! — Повторим забег? — Гостья игриво улыбнулась. — Не сейчас. — Ольга ощутила на талии тёплые ладони, но отвернулась. За наглухо зашторенным окном — очередная полудождливая серия «Из жизни насекомых». — Почему? — Девушка потёрлась кончиком носа о голый участок спины. В небе кто-то невидимый и очень большой рвал серую вату из старого матраца, люди называли её тучами. Ветер подхватывал клочья и уносил прочь. — Нет настроения. — Ольга разлила в кружки крепкий настой, кивнув на пустую упаковку на столе: — Где у вас такую можно купить? Девушка, недовольно передёрнув плечами, обиженно отошла. — Не знаю. Я в пакетиках завариваю. С ними геморра нет, да и есть они в каждом «Ашане».

***

«Предательство? — заходилось вопросом сердце, отбивало метрономом события из прошлого. — Нет его. Она же мне ничего не обещала, не объяснялась в любви, у нас и романа-то не было, сразу секс — нечего предавать! А „чувства” и „нас” я сама себе придумала, и…» «И, в общем, это неважно!» — плавилось в груди то самое сердце, ноющее, как зубная боль, все последние дни об Ольге. Напоминая о ней ежечасно, ежесекундно, оно молило, мечтало о встрече, как о панацее от душевной болезни, обещало себе: «Непременно враз станет легче» — и в который раз ошиблось! Вместо «легче» стало «катастрофически». Под ногами хрустели не гравий и не песок — доверие, чувства и растоптанное в пыль самолюбие. Вот что особенно больно. Никогда не станет жизненным эликсиром встреча с собственным палачом, и глупо было мечтать и ждать эфемерного чуда. Как мантру, повторять в полусне ещё миллион причин, по которым можно законно, оправданно ненавидеть Ольгу, и тем яростнее, чем сильнее пыталась за ними скрыть одну тоненькую, тянущуюся красной нитью мысль: несмотря на крах всей своей жизни, вопреки пережитому унижению и адской душевной боли — она любит её… Безнадёжно! Хочет быть с ней. Быть её. Делить единственную жизнь на двоих… «И это не-воз-мож-но!» — до обморока хлестало по щекам понимание. «Слишком… больно…» — вспыхивало и затихало аварийной лампой сознание, когда Рита медленно погружалась в небытие, где эта самая нить затянулась петлёй на шее. Описывая Рите фатальную встречу с её отцом, Диана однажды охарактеризовала её так: «Не любовь, но больная эмоциональная зависимость друг от друга с первого взгляда. Нас невозможно тянуло друг к другу, и временами мы оба страдали от того, что просто физически не могли бы расстаться и идти каждый своей дорогой». — Это так романтично, — тихо ответила далёкой маме Рита. — Я всегда слушала с восхищением эту историю, мечтала так же встретить свою любовь, а вот теперь могла бы поспорить с тобой о страданиях. Ибо, несмотря ни на что, у вас была взаимность, вы были вместе, а у меня не то что нет даже надежды, у меня нет даже права мечтать о ней. Я должна её ненавидеть за всё, что произошло, а себя презирать. И если со вторым пунктом план перевыполнен тысячепроцентно, то с первым безнадёжно ушёл в минус, что добавляло обид и боли. Словно в трауре по погибшей самооценке, Рита занавесила зеркала. Скрываясь от себя самой, она забаррикадировалась от всего мира. Перестала выходить из квартиры и отвечать на стук в дверь. Заблокировала телефон, оставив право на вход лишь звонкам с маминого номера. В электронной почте — лишь входящим от Олега Игоревича. — Жаль, на мысли нельзя, невозможно навесить цензуру, — потеряв счёт суткам в осаде, сама с собой беседовала Рита. — Но можно найти иной способ — на каждую сладкую слабость от предательницы-памяти вспоминать сразу, как Ольга отводила глаза. Больно? Но отрезвляет! «Я не знаю, сколько времени мне понадобится…» — Размышляя о прошлом, разбирая накопившиеся в стирку вещи, Рита нехотя взяла нетерпеливо зазвонивший телефон. — Да, мам, привет. Я не поеду сегодня, скажи Пал Юрьичу, чтобы не тратил время. — Разговаривая по телефону, закладывала вещи в стиральную машину, нажала кнопку «старт». — Всё хорошо, мам, просто поработать немножко нужно. Я домой взяла. Мы с Олегом Игоревичем договорились. Как там Сонечка? Мысли о дочери — последнее, сильнейшее средство в войне против собственных чувств. Ради Сони Рита сейчас скрывалась от мира, изо всех сил пытаясь прийти в себя: девочке нужна мама с улыбкой, а не псих с тоской в глазах! Слушая восторженные отзывы Дианы Рудольфовны об их совместном времяпрепровождении, Рита постепенно осознала, что уставилась на собственное отражение в единственной неприкрытой зеркальной поверхности — ободе круглой дверцы стиральной машины. Бледное, осунувшееся лицо, дикий, затравленный взгляд, искусанные губы. — Я понимаю, что выходные, — ответила, механически повторяя за матерью. На самом деле в своём добровольном затворничестве она потеряла ориентацию в днях недели. И даже разница между ночью и днём перестала быть существенной. Главным стало холодное виртуальное пространство идеально выверенных линий, 3D-моделей, фактур, электронных текстов и таблиц. Всё, что подчинено разуму, логике, расчётам, графическому восприятию и ничем даже отдалённо не напоминает о чувствах. «Я не просто далеко не совершенство, я тупая курица, возомнившая себя жар-птицей. Размечтавшаяся о сказочной любви, которая есть лишь в дурацких романах! В жизни её нужно либо заслужить, либо купить, либо жить с тем, что есть, и не возмущаться». «Как говорил де Тревиль, мы все явились в Париж, чтобы подороже себя продать. Я отдалась за бесценок (большего, видимо, не стоила), но мне несказанно повезло: на этом начальном этапе мне достался истинный профессионал своего дела. Это можно счесть за подарок судьбы». «Спасибо, Ольхен, за промоакцию на уровне высшего пилотажа и элитный вводный курс. Дальше сама-сама? Ведь так?» Очередные сутки подчинялись жёсткому, почти военному расписанию: изучение материалов по работе с интерьерным дизайном и выполнение заявок от Олега Игоревича чередовались с физическими нагрузками, заставляющими мышцы звенеть от напряжения, — тоже помогает справиться с неугодными мыслишками. — Мам, даже не думай (Диана настаивала на прогулке дочери к ним в выходные), у меня сейчас действительно нет на это времени. «Ты не понимаешь?! Я не могу, не хочу, не… Отстаньте!!!» — Мысленно выкричав протест, Рита пожелала приятного вечера привычно ровным голосом, попрощалась, отключила сотовое соединение и даже умудрилась не заплакать. Внутри не было слёз. Только гул пустоты. По оконным стёклам время от времени барабанил дождь. Рита никогда не любила его раньше, но теперь ей нравилось, закрывая глаза, слушать рваный каплеритм. В этом хаотичном звучании, словно «танцующая в темноте», она улавливала уникальные музыкальные композиции — призрачные, неповторимые, существующие только сейчас, только здесь, только для неё. «Возможно, так сходят с ума». — Иногда ещё Рита вспоминала о прошлом, настоящем и прочем мире, отсечённом от неё входной дверью, оконными стёклами и стеной воды. Странное время — день за пять. Календарных дней — горсть, а прожитых уже словно несколько месяцев, наполненных вязкой, тягучей пустотой. Иногда о реальности напоминал «бывший муж». Рита ещё не подала документы на развод, но известила его о своём решении. Он приходил, стучал в дверь, выкрикивал оскорбления, но наушники с громкой музыкой отрезали его голос, стирая реальность за пределами квартиры. Где он был спустя пару часов, Рита уже не думала. Несколько раз Золотарёв приезжал на дачу к Диане Рудольфовне, надеясь забрать Соню домой. Диана рассказывала об этом дочери с холодной отчётливостью. Но девочка категорически отказывалась уезжать без матери, да и бабушка не отпускала внучку с явно невменяемым отцом. — Можешь считать меня ведьмой, — сказала Диана, — но лучше я для тебя буду монстром, чем потом носить цветы на могилу ребёнка. Ты выглядишь как безумец. «Возможно, и я уже где-то в психушке. — Время от времени Рита отвлекалась от компьютера. — Просто ещё не осознала. Просто слишком глубоко заглянула в бездну и сама стала ею — тёмной, бездушной и бездонной пустотой». Фокусируя взгляд на комнате в сумеречном свете непонятного времени суток, Рита заставляла себя выполнять ритуалы выживания: есть, пить, стоять в планке, ходить в душ, а затем возвращаться в графический мир 3D-проектирования. Как во дворце Снежной королевы, там всё было идеально и безупречно. Красиво, чётко, логично, но — главное — свободно и не больно.