Злая обитель, эпизод четвертый. Пробуждение БСАА

Огромный зал нью-йоркской «Метрополитен-оперы» недозаполнен. Такого количества свободного пространства здесь не видели давно, фактически зал заполнен лишь наполовину. Однако, учитывая тот факт, что в зрительном зале три тысячи девятьсот мест, народу все равно прилично. На самых лучших местах вальяжно расположились члены БСАА. По двум причинам. Во-первых, они почетные гости сегодняшнего вечера, во-вторых, все это мероприятие оплачивал Крис Редфилд. И хотя оплачивал он его вескеровской безлимитной картой, Крис все равно заметно нервничает и придирчиво смотрит через театральный бинокль то в лежащую перед ним программку, то по сторонам, силясь понять, достаточно ли ему запаковали блеска и роскоши за ту неприличную сумму, за которую этот оперный вечер впарили. Тем временем свет гаснет, и зал плавно погружается во мрак. По зрительным рядам прокатывается возбужденный рокот — выступающий сегодня тенор хоть и никому не известный хрен-с-горы, но ведь в здание «Метрополитен-оперы» кого попало не берут. Правда же? Один за другим вспыхивают прожекторы, заливая подмостки бледноватым, «лунным» светом. Перед публикой предстает знаменитый канадский дирижер, лауреат премии генерал-губернатора по исполнительским видам искусства и мультимедиа, премии Вирджинии Паркер, премии Echo Klassik дирижеру года, почетный доктор Университета Лаваля, компаньон ордена Канады, офицер ордена Монреаля, офицер Национального ордена Квебека, компаньон Ордена искусств и литературы Квебека, человек и пароход, и просто с ума сойти какая выдающаяся личность. Но все, затаив дыхание, ожидают главную звезду этого вечера. И она приходит! Великолепный занавес весом несколько сотен килограммов и украшенный шитьем из чистого шелка и блестками расступается, и перед собравшимися предстает Барри Бертон, в безупречно черном фраке, из-под которого видна безукоризненно белоснежная сорочка с туго накрахмаленной манишкой. Его расчесанная и напомаженная борода ослепительно блестит в свете софитов, шевелюра на голове и брови залакированы в идеальные очертания, и даже волосы в ушах и носу уложены лучшими местными визажистами. Ступая неторопливо и элегантно, Барри приближается к микрофону. Он фактически плывет в пространстве, словно величественный фрегат, выходящий из гавани. — Вonjorno, seniores! — громогласно и нараспев изрекает Барри, словно уже начиная свою партию. Зрители отзываются гулом голосов. Крис недоуменно таращится. Он и не знал, что у его старого знакомого такой классический тенор, по всем критериям неаполитанской школы. Тем временем оркестр начинает играть, а Барри — исполнять. Его голос может похвастаться отличным легато, чуть более высоким регистром, необычной подвижностью и гибкостью, мягким тембром. И это не считая того, что он шпарит на чистом, без малейшего акцента, итальянском. В это время под потолком вспыхивают дополнительные прожекторы, освещая большую вывеску «Вечер оперы», в которой одно слово располагалось под другим, почему-то на непропорциональном расстоянии. Пространство между двумя словами завешено красивой позолоченной перевязью. Но на это мало кто обращает внимание, так как на сцену медленно и величественно спускается карта Северной Америки. Барри, не прекращая пение, начинает изящно и грациозно — для своих-то габаритов — скакать по сцене, то крутя пируэты, то вытягиваясь в прыжке в идеальном продольном шпагате, что, опять же, учитывая габариты, выглядит и грандиозно и комично одновременно. Он застывает точно по центру спустившейся карты, на вытянутой руке держа извлеченную из-за воротника указку. Оркестр, все это время уходя в крещендо и достигая фортиссимо, вдруг резко смолкает. С громким пиротехническим хлопком золоченая перевязь спадает с вывески, открывая полное название сегодняшнего мероприятия, которое читатели знали с самого начала, а вот зрители — только что, вот буквально прям щас. — Пиииииии-дорыыыыыыыыыы! — раскатисто поет Барри Бертон. — Пидоры-пидоры-пидоры-пидры-пидры-пидры-пидры-пидр-пидр-пидрпидрпидр-пдрпдрпдр пииии-дорррыыыыыыыыыы! — заканчивает он свою быструю трель на протяжной ноте. По залу прокатывается недоуменный рокот. Публика буквально не верит своим ушам. Члены БСАА ахают. На лице Криса Редфилда застыл вопрос «Чё?» — Пиииииии-дорыыыыыыыыыы! — раскатисто поет Барри Бертон. — Пидоры там! — указка в его руке тыкает куда-то в область Канады. — Пиииииии-дорыыыыыыыыыы! — раскатисто поет Барри Бертон. — Пидоры тут! — указка в его руке тыкает в город Сан-Франциско, штат Калифорния. — Пиииииии-дорыыыыыыыыыы! — раскатисто поет Барри Бертон. — Пидоры там! — указка в его руке снова тыкает куда-то в область Канады. — Пиииииии-дорыыыыыыыыыы! — раскатисто поет Барри Бертон. — Пидоры тут! — указка в его руке тыкает в город Портленд, штат Орегон. — Пидоры там! (Канада) — Пидоры тут! (Остин, Техас) — Пидоры там! (Канада) — Пидоры тут! (Провиденс, Род-Айленд) — Пидоры там! (Канада) — Пидоры тут! (Балтимор, Мэриленд) — Пидоры там! (Канада) — Пидоры тут! (Филадельфия, Пенсильвания) — Пидоры-пидры-пидоры-пидры-пидоры-пидры-пидоры-пидры… — снова выдает быструю трель Барри. Рука с указкой все это время молниеносно снует по карте, указывая все новые и новые населенные пункты. Самые внимательные смогли бы распознать там Сиэтл, Солт-Лейк-Сити, Лос-Анджелес и т.д. — Пидоры-пидоры-пидоры-пидоры тралаллалааааааа! — снова на протяжной ноте заканчивает свою трель Барри. Зрители то поочередно, то хором охают, ахают и хватаются за разные части тела. Члены БСАА, пользуясь тем, что свет еще не включен, пригнувшись, покидают зал, шепотом приговаривая: «Ну, Барри — ну, отмочил» и «Теперь не отмоемся». На месте остается только застывший Крис Редфилд. Он одеревеневшими пальцами отрывает с титульного листа программки клейкую ленту, разделяющую слова «Вечер оперы». Под ней оказывается слово «нетолерантной». — Тралаллалааааа! — тем временем поет Барри, раскинув руки в творческом экстазе. — Тра! Ла! Ла! Лааааааааааааа! — Ах-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! — нараспев смеется он, словно опереточный злодей. Зрители в ужасе, Крис в столбняке — он теперь вписан в анналы, как самый нетолерантный оперный меценат, друг самого нетолерантного исполнителя. Над оркестровой ямой, едва не падая в нее, мелко подрагивая, стоит именитый канадский дирижер. На его бледном, перекошенном лице с дрожащими губами застыл немой вопрос: «За что, за что?» Тем временем в зале все же раздаются негромкие аплодисменты. Судя по всему, аплодируют человек двадцать-тридцать. Нет, не стоя. Загорается свет. Среди скорчившихся зрителей сидит уверенно держащаяся, невозмутимая группа людей в красных трусах, красных накидках и золотых сандалиях. Постоянный читатель без труда опознал бы в них войско кошмарных геев из финальной битвы третьего сезона. — Браво! Браво, — небрежно хлопает их предводитель. — Формулировки, конечно, резковаты, но в целом вполне замечательно. Барри Бертон в смятении. Культ показной гипермаскулинности велит ему немедленно начать драку, однако рассудочная деятельность убеждает его, что у вон тех ребят с гипермаскулинностью, несмотря ни на что, тоже все в порядке, и можно конкретно так получить в хлебало. — Ээээ… ну… спасибо, пацаны, — мямлит в итоге Барри, опуская голову. Крис Редфилд встает и медленно, на негнущихся ногах, бредет к выходу. Занавес, блять.