Отребье

      Три дня после столкновения в переулке Фумико жила в лихорадочном оцепенении. Мадам, словно опасаясь, что одно присутствие Сакитамы притянет гнев «Бонтена», сослала её на задворки: девушка моталась по городу, доставляя заказы и выполняя грязные поручения. Ветер хлестал её лицо, пока она гнала свой дребезжащий мопед, а в ушах всё еще стоял тот заливистый, издевательский смех Рана.       Она помнила его другим. В те золотые школьные годы он был лишь наглым, нескладным сорняком, пробивавшимся сквозь безупречный асфальт её жизни. Ран Хайтани тогда не носил костюмов от кутюр. Он носил растянутые форменные пиджаки, косички и вечную ссадину на скуле. Он бегал за ней с настырностью уличной дворняги: подкарауливал у ворот, бросал дерзкие взгляды в столовой, пытался заговорить, когда она проходила мимо со своей свитой.        Сакитаме тогда казалось, что он — досадная помеха, шум, который нужно игнорировать. Она помнила, как Ран однажды преградил ей путь, протягивая какую-то безделушку, а она, даже не замедляя шага, бросила ему в лицо то самое слово: «Отребье». Она видела, как в его глазах тогда что-то надломилось, сменившись опасным, тёмным блеском. Но ей было все равно.       Фумико приближалась к дому, и каждый шаг давался ей с трудом, словно подошвы стоптанных туфель налились свинцом. Серый панельный дом, изъеденный трещинами и сыростью, встретил её привычным удушьем тесных дворов. Она нехотя побрела вверх по лестнице, мимо облупленных перил и тусклых лампочек, мечтая лишь об одном — упасть на кровать и забыться тяжелым сном без сновидений. Но, поднявшись на нужный этаж, она замерла. Входная дверь в их квартиру была распахнута настежь. Черный зев дверного проема казался зловещим предзнаменованием. Сердце пропустило удар, а затем пустилось в неистовый пляс, отдаваясь глухой болью в висках. Девушка вбежала внутрь, едва не споткнувшись на пороге.       В воздухе висел плотный, тошнотворный запах дешевых сигарет, который мгновенно забил легкие. Сквозь шум собственной крови в ушах Фумико различила тонкие, захлебывающиеся всхлипы Саюри. В зале царил хаос. Перевернутый кофейный столик, осколки любимой маминой вазы, разбросанные по полу долговые выписки… И в центре этого разгрома, на старом ковре, сжались в комок две фигуры. Мать закрывала собой младшую сестру, а Саюри, содрогаясь от беззвучных рыданий, впилась пальцами в её плечи. Над ними, точно стервятники, возвышались двое в помятых пиджаках, чьи тени в свете одинокой люстры казались уродливыми и длинными. Третий сидел на диване. Его ярко-желтая рубашка пятном расползалась на фоне серой обивки. В руке мужчина лениво вращал кухонный нож — их нож, которым мать каждое утро резала хлеб. Сталь хищно блеснула, когда он перевел взгляд на вбежавшую Фумико. — А вот и наша Синдерелла! — главарь на диване широко развел руки, не выпуская ножа, и его оскал стал еще шире — Я заждался тебя, милая.       Фумико не успела даже вдохнуть, как тяжелая ладонь одного из громил врезалась ей между лопаток. Удар был коротким и грубым — её буквально вшвырнули в центр зала. Споткнувшись о край ковра, она едва удержалась на ногах, оказавшись под прицелом трех пар издевательских глаз. Девушка с трудом выровняла дыхание, чувствуя, как в месте удара между лопатками разгорается тупая боль. Она обвела взглядом разоренную комнату, и с каждым мгновением липкий, ледяной холодок, зародившийся где-то в основании черепа, медленно полз вниз по позвоночнику, сковывая движения. — Вы… вы не должны были приходить сегодня, — голос её, вопреки дрожащим коленям, прозвучал надломленно, но отчетливо — Срок был назначен на конец следующего месяца. У нас было еще три недели.       Нож, который коллектор до этого лениво вертел в руках, одним резким и мощным ударом до самой рукоятки вошел в мягкую обивку дивана. Раздался характерный звук рвущейся ткани и глухой хлопок наполнителя. Фумико вздрогнула всем телом, словно этот удар пришелся не в старую мебель, а в её собственное сердце. Звук вошедшего в плоть дивана металла эхом отозвался в звенящей тишине комнаты, прервав даже всхлипы Саюри. — Тш-ш-ш... — бандит медленно приложил указательный палец к губам, призывая к тишине, которая мгновенно стала абсолютной и звенящей.       В этом внезапном вакууме Сакитама физически ощутила каждый удар собственного сердца — тяжелый, неритмичный стук, который, казалось, заполнял собой всю крохотную комнату. Холод в груди сменился жгучим осознанием полной беспомощности. — Видишь ли, Синдерелла, сейчас у всех наступили тяжелые времена, — его голос понизился до едва различимого, леденящего душу хрипа — Мир стал злым. Голодным. И мне чертовски нужны деньги именно сейчас. Не через месяц, не завтра, а сейчас, пока я еще не передумал быть вежливым. — У меня… — её голос дрогнул, сорвался на хрип, но она заставила себя договорить, — нет сейчас всей суммы. — Как же так… — он сокрушенно вздохнул, и в этом звуке послышалась почти искренняя обида — Я пришел в эти трущобы с такой надеждой. Я шел сюда, веря, что ты меня порадуешь, милая. А ты… ты просто разбиваешь мне сердце.        Мужчина коротким рывком вытянул нож из дивана — сталь вышла из обивки с приглушенным, болезненным всхлипом. Медленно, смакуя каждое мгновение, мужчина поднялся. Его фигура, затянутая в безвкусный пиджак, на мгновение закрыла собой свет тусклой люстры, бросив на Фумико тяжелую, уродливую тень. Когда он сделал первый шаг в её сторону, мать Фумико, издав сдавленный хрип, рванула вперед. Эми вцепилась в край его пиджака побелевшими пальцами, едва не повалившись на пол. — Умоляю… — голос матери сорвался на сиплый, отчаянный шепот, — не трогайте её… только не дочь…       Коллектор даже не посмотрел вниз. На его лице застыла маска брезгливого безразличия. Одним коротким, резким движением он отмахнулся от неё, словно от назойливого насекомого. Женщина отлетела в сторону, ударившись плечом о ножку перевернутого стола, и Саюри вскрикнула, прижимаясь к ней еще сильнее.       Коллектор подошел к Фумико вплотную, и воздух между ними окончательно выгорел. Острие ножа, все еще хранившее пыль из обивки дивана, коснулось ее щеки — холод металла был таким резким, что по лицу мгновенно разбежались искры озноба. Он нагнулся к ней, сокращая дистанцию до тех пор, пока их дыхание не смешалось в один тяжелый ритм. Его взгляд, мутный и жадный, медленно блуждал по ее лицу, точно он был оценщиком, изучающим подлинность старинного фарфора перед тем, как его разбить. Он разглядывал каждую черточку: тонкий изгиб бровей, закушенную до крови губу, расширенные от ужаса зрачки, в которых он надеялся увидеть свою абсолютную власть. — У тебя симпатичная мордашка, Синдерелла, — прохрипел он, и его губы растянулись в сальном подобии улыбки — Знаешь, такая красота — это ведь тоже валюта. Причем самая твердая в нашем районе.       Он провел плоскостью лезвия по её скуле, заставляя Фумико невольно отпрянуть, но рука одного из громил на её плече не дала сдвинуться ни на сантиметр. Мужчина прищурился, словно прикидывая в уме стоимость каждой её слезы. — Ты могла бы вернуть все деньги, — его голос стал приторным, пугающе мягким. — И даже больше. Пара месяцев в правильном месте, под присмотром нужных людей, и твой долг испарится. Ты ведь умная девочка, понимаешь, о чем я?        Внутри Сакитамы всё сковал ледяной, липкий ужас, который мгновенно сменился жгучей волной тошноты. Когда мозолистый палец коснулся её кожи, ей показалось, что по лицу проползло склизкое, ядовитое насекомое. Омерзение было настолько густым, что оно ощущалось физически — как ком в горле, который невозможно было проглотить. Ей хотелось закричать, вцепиться ногтями в эту сальную, самодовольную физиономию, содрать с себя саму кожу там, где её касалось холодное лезвие его ножа. Каждый его вздох, пахнущий гнилыми зубами и дешевым перегаром, заставлял внутренности сжиматься в тугой узел.        Фумико дернулась, преодолевая сковывающее оцепенение, и её голос, надтреснутый, но острый, как осколок стекла, прорезал удушливую тишину комнаты: — Я не шлюха!       Глаза коллектора на мгновение расширились в подлинном, почти детском изумлении. Он замер, словно не веря, что эта загнанная в угол девчонка, от которой пахло страхом и дешевым мылом, посмела огрызнуться. Секундная пауза затянулась, становясь невыносимой, а затем тишину квартиры разорвал его смех — громкий, лающий и совершенно лишенный веселья. — А ты с характером… — прохрипел он, и эти слова прозвучали тише любого крика.       Его настроение переменилось в одно мгновение, точно захлопнулась тяжелая железная дверь. Вся напускная веселость, издевательский смех и фальшивая нежность испарились, оставив после себя лишь пугающую, ледяную серьезность серийного убийцы. В его глазах больше не было азарта — только глухая, беспросветная злоба. Мужчина внезапно рванулся вперед, и Фумико не успела даже вскрикнуть. Его тяжелая, мозолистая ладонь сомкнулась на девичьей шее, точно железный капкан, а удар спиной о стену выбил из её легких остатки кислорода. Мир перед глазами качнулся и поплыл, когда он, не прилагая, казалось, никаких усилий, начал поднимать её тело вверх.        Фумико судорожно глотала ртом воздух, но пальцы коллектора впивались в гортань всё глубже, перекрывая жизнь. Она почувствовала тот самый ужасающий момент, когда кончики её пальцев беспомощно чиркнули по полу и замерли в пустоте. Она больше не касалась земли. Ноги бессильно заболтались в воздухе, а всё её тело стало казаться чужим, ватным и невыносимо тяжелым. Сакитама слышала плач младшей сестры — надрывный, захлебывающийся звук, который пробивался сквозь гул крови в её собственных ушах, словно из-под толщи воды. Сознание медленно угасало под давлением чудовищной хватки, но внезапный крик матери, полный такой нечеловеческой, первобытной боли, заставил реальность болезненно сфокусироваться. Этот звук, казалось, на мгновение заморозил само время, остановив частицы пыли в косых лучах тусклого света. — Отпусти! Прошу тебя, отпусти её! — рыдала мать, бросаясь к ногам коллектора. Ее пальцы, разбитые тяжелой работой, судорожно впились в грубую ткань его брюк.       В каком-то безумном, лихорадочном порыве, не чувствуя боли, женщина рванула замок на шее. Тонкая золотая цепочка врезалась в кожу, оставив красную борозду, прежде чем поддаться. На ладони матери, тускло и печально блеснув в свете единственной пыльной лампы под потолком, качнулись два кольца. Это были обручальные кольца родителей — два идеально гладких ободка из тяжелого золота, которые когда-то скрепляли союз, казавшийся вечным. Последний осколок их прежней, ослепительной жизни, когда Фумико была принцессой, а дом пах не сыростью, а свежими цветами. Единственная ценность, которую Эми хранила втайне от всех, зашивая в подкладку старой одежды, пронося через холодные зимы и бесконечные счета. Это была их последняя надежда, их «черный день», который сейчас наступил с оглушительной ясностью. — Забери их! — мать протянула сокровище на дрожащих ладонях, и слезы капали прямо на металл, мгновенно делая его влажным — Просто забери это и уходи!       Коллектор медленно перевел взгляд с задыхающейся девчонки на золото. В его глазах вспыхнул первобытный азарт стервятника, почуявшего настоящую добычу. Его пальцы на горле девушки начали медленно, почти неохотно разжиматься. Фумико рухнула на пол, точно марионетка, которой в одно мгновение перерезали все нити. Удар о жесткий, щербатый паркет отозвался тупой болью в коленях и локтях, но она ее почти не почувствовала — всё её существование сейчас сузилось до одной-единственной, отчаянной потребности в кислороде. Она жадно, с судорожным всхлипом втянула в себя воздух, но гортань, только что раздавленная железными пальцами, отозвалась резкой, обжигающей болью. Каждый вдох давался с трудом, продираясь сквозь отекшее горло свистящим, рваным звуком. Фумико зашлась в мучительном, лающем кашле, содрогаясь всем телом; перед глазами плясали рваные черные пятна, а в ушах стоял невыносимый звон, заглушающий даже крики матери.       Мать, захлебываясь рыданиями, подползла к Фумико, чье тело все еще сотрясалось в судорожном кашле. Она подхватила голову дочери, бережно укладывая её на свои колени, словно та снова была маленьким ребенком, упавшим на разбитом асфальте двора. Но раны нынешней жизни были куда глубже. — Моя девочка… бедная моя девочка… — шептала она, и её голос, надтреснутый и слабый, был единственным звуком, который Фумико могла разобрать сквозь звон в ушах.       Женщина склонилась над ней, закрывая собой, точно хрупким живым щитом, от нависших над ними теней и блеска холодного металла. Она накрыла дочь своим телом, пытаясь спрятать, растворить в себе, словно верила, что её материнская любовь способна воздвигнуть невидимую стену там, где бессильны были любые слова. Её слезы, горячие и горькие, падали на испачканную щеку Фумико, смешиваясь с пылью и страхом. В этой тесной, пропахшей дешевым табаком и безнадежностью комнате, объятия матери казались последним островком тепла в ледяном океане боли. Сакитама чувствовала дрожь её рук и запах её старой одежды — запах дома, который сейчас безжалостно растаптывали чужие ботинки.  — А говорили, что ничего нет, — протянул коллектор, и в его голосе прорезалось зловещее, ликующее удовлетворение.       Он медленно подбросил кольца на ладони, наслаждаясь их тяжестью. Глухой звук удара золота о кожу прозвучал в тишине комнаты как погребальный звон по их последней надежде. Мужчина осклабился, глядя сверху вниз на Эми, которая все еще прикрывала собой дочь, сжавшись в комок на полу.       Бандит опустился на корточки перед Фумико, чье лицо все еще покоилось на коленях матери. Его присутствие ощущалось как тяжелый, удушливый саван, вытесняющий из комнаты остатки кислорода. Коллектор протянул руку и, грубо вплетя пальцы в её спутанные волосы, вынудил её поднять голову. Ей пришлось посмотреть ему в глаза — мутные, выцветшие, в которых отражалась лишь холодная, патологическая жадность. — Я вернусь через три дня, — мужской голос понизился до змеиного шипения — И мне будет нужна вся сумма. До последней йены. И мне глубоко плевать, где и как ты их достанешь. Будешь ли ты воровать, выносить последнее из этой конуры или торговать своим телом в самых грязных подворотнях Синдзюку — меня это не касается. Время пошло, Синдерелла, — выдохнул он, и в этом шепоте Фумико услышала приговор всему, что ей было дорого.       Коллектор медленно, с наслаждением расправил затекшие плечи и поднялся во весь рост. Фигура мужчины на мгновение закрыла собой свет, бросив на распластанную на полу семью густую, уродливую тень. В его движениях сквозила ленивая уверенность хищника, который точно знает, что жертве некуда бежать. Семьдесят два часа — для него это был лишь срок созревания новой порции денег, для Фумико — обратный отсчет до окончательного краха. Она видела, как он небрежно похлопал по карману, где теперь покоились кольца её родителей, и этот жест отозвался в её груди физической болью, острее любого ножа. — Пошли, — бросил он своим людям, даже не обернувшись.       Его тяжелые шаги поскрипывали по старому паркету, отдаваясь в голове Фумико ударами погребального колокола. Громилы двинулись следом, оставляя после себя лишь запах пота и дешевых сигарет. Когда входная дверь с оглушительным, лязгающим грохотом захлопнулась, Саюри первой нашла в себе силы пошевелиться. Девочка, всё еще вздрагивая от пережитого ужаса, на негнущихся ногах подошла к матери и сестре. Она опустилась на колени рядом с ними, и её маленькая, холодная ладонь коснулась щеки Фумико. Тонкими пальцами она бережно убрала спутанные, липкие от пота и пыли волосы с лица сестры, обнажая наливающийся багровым след на шее и бледную кожу. — Фумико... — прошептала она, и в её голосе, охрипшем от долгого плача, звучала такая недетская тревога, что у Сакитамы защемило в груди — Ты... ты в порядке? Пожалуйста, скажи, что ты в порядке.       Девочка заглядывала ей в глаза, пытаясь найти в них ту прежнюю, уверенную старшую сестру, но видела лишь отражение собственного страха и руины их жизни. Фумико хотела ответить, хотела успокоить её, но горло, сдавленное коллектором, отозвалось лишь сухим, болезненным хрипом.       Эми, все еще дрожащая и бледная, попыталась приподняться на локтях. Ее взгляд, затуманенный слезами, сфокусировался на багровых пятнах, расцветающих на шее дочери. Она протянула слабую руку, желая коснуться лица своего ребенка, повернуть его к свету, чтобы увидеть масштаб бедствия. — Покажи мне... Фумико, милая, покажи лицо, — голос матери сорвался на надрывный шепот — Он ведь ударил тебя. Твоя шея... Господи, твоя шея...       Фумико резко, почти грубо отмахнулась от её руки. Этот жест был продиктован не злостью, а невыносимым желанием скрыть собственную уязвимость. Если она сейчас позволит матери оплакивать её раны, она окончательно сломается. А ей нельзя было ломаться — не сейчас, когда тиканье невидимых часов заполняло всю комнату. — Я в порядке, мама, — отрезала она, поднимаясь на ноги. Её голос звучал хрипло, чуждо, словно каждое слово продиралось сквозь разодранную гортань — Просто небольшая царапина. Ничего страшного.       Девушка отвернулась, скрывая за пеленой волос и лицо, и навернувшиеся слезы омерзения. В порядке? Ничего в этом мире больше не было «в порядке». Она чувствовала, как на щеке, там, где коллектор коснулся её своим ножом, кожа горит от воображаемого клейма. — Уже поздно, мама, — произнесла Фумико в пустоту, и её собственный голос показался ей чужим, безжизненным эхом. — Уложи Саюри. Ей нужно поспать.       Она чувствовала на себе пристальный, молящий взгляд матери. В нем было всё: и невыносимая вина за их нищету, и первобытный страх перед будущим, и немой вопрос, на который у Фумико не было честного ответа. — Дочка… — надломленно прошептала женщина, делая шаг к ней. В этом единственном слове была вся её жизнь, вся её попытка защитить то, что защитить уже невозможно. — Мама, — Сакитама наконец повернулась. В тусклом, мертвенном свете одинокой люстры её лицо казалось гипсовой маской — белой, застывшей, с багровыми рубцами на шее, похожими на жуткое ожерелье — Я хочу побыть одна. Пожалуйста.       Женщина ничего не ответила. Она лишь тяжело, со свистом выдохнула, словно этот вздох стоил ей последних остатков жизненных сил. Медленно, с мучительной осторожностью Эми потянулась к полу, пальцы её дрожали, когда они сомкнулись на рукояти трости. Опершись на неё всем весом, она кое-как выпрямилась — суставы отозвались сухим хрустом, который в этой гробовой тишине показался оглушительным. Она взяла Саюри за руку, и та, послушная и безмолвная, словно тень, позволила увести себя.       Фумико проводила их взглядом. Её глаза остановились на спине матери, и в этот миг к горлу подкатил жгучий, удушливый ком. Она помнила эту спину другой — статной, прямой, облеченной в дорогой шелк, спину женщины, которая когда-то была её личным эталоном безупречности и красоты. Тогда Эми Сакитама не шла — она плыла по залам, и её величие казалось чем-то незыблемым, вечным. Но эти несколько лет нищеты и ядовитая горечь невосполнимой утраты обглодали её, как термиты. Теперь перед Фумико была сгорбленная, надломленная женщина, чья молодость и былая роскошь растворились в холодных стенах убогой квартиры. Время не просто состарило её — оно выпило её досуха, оставив лишь хрупкий остов, который держался на одной лишь слепой любви к детям.       Смотреть на это было невыносимо. Каждое хромое движение матери, каждый стук её трости по линолеуму были для Фумико пощечиной. Она поняла, что больше не может ждать. Гордость — это прекрасный наряд для дворца, но здесь, в этой гнили, она превращалась в погребальный саван для её семьи.       Когда дверь спальни окончательно закрылась, девушка осталась наедине с руинами своей жизни. Стены, оклеенные дешевыми бумажными обоями, которые давно пошли пузырями и пожелтели от сырости, казалось, сжимались, воруя пространство и воздух. Потолок украшало серое пятно от старой протечки, напоминающее очертания какого-то бесформенного чудовища. В углу сиротливо стоял тот самый комод — тяжелый, из темного дерева, единственная вещь, которую они сумели забрать из родового поместья. Здесь, в этой тесной каморке, он выглядел нелепым и громоздким, словно аристократ, по ошибке заброшенный в трущобы. Его полированная когда-то поверхность была покрыта глубокими царапинами и слоем пыли, которую у матери уже не было сил стирать. Она посмотрела на диван с проваленной серединой, на котором только что вальяжно сидел коллектор. Обивка в нескольких местах была проедена молью, а из-под швов стыдливо выглядывал серый поролон.       Безнадега пропитала здесь каждую щель. Раньше Сакитаму окружали зеркала в золоченых рамах и свет просторных залов, а теперь ее реальностью стала эта убогая обстановка, пахнущая пылью, дешевым чистящим средством и безнадежным ожиданием очередного стука в дверь. Каждая деталь этой квартиры кричала о ее бессилии, напоминая о том, как глубоко она завязла в этой трясине.       Фумико подняла глаза на стену. Со старой, потемневшей от времени фотографии на неё смотрел отец. Его взгляд, запечатленный в моменте абсолютного, почти мистического спокойствия, теперь казался изощренной пыткой. На снимке он был тем самым незыблемым столпом, за которым они чувствовали себя в безопасности, но здесь, в удушливой пустоте квартиры, его благородный лик ощущался чужим и безмолвным.       Слезы, которые она так долго и яростно выжигала в себе, наконец прорвали плотину. Они хлынули из глаз горячим, неуправляемым потоком, оставляя соленые дорожки на бледной коже и смешиваясь с привкусом крови на разбитой губе. — Почему?.. — выдохнула она, и этот шепот, полный невыносимой, выстраданной боли, надтреснуто разорвал тишину.       Она вдруг обратилась к нему, к этому бумажному призраку, словно он мог её слышать из своего недосягаемого, идеального мира. Голос её сорвался на надрывный, лихорадочный хрип: — Почему ты оставил нас, папа? Зачем... зачем ты разрушил нашу жизнь?       В её словах больше не было дочернего благоговения — только жгучая, первобытная обида принцессы, чье «долго и счастливо» сожгли дотла, оставив умирать на пепелище. Она обвиняла его в каждом грязном пятне на этих нищенских обоях, в каждой слезе Саюри и матери, в каждой минуте унижения под взглядом Хайтани.       Девушка не выдержала тяжести собственного горя. Ноги, ставшие ватными, окончательно подкосились, и Фумико бессильно опустилась на холодный, вытертый линолеум. Закрыв лицо руками, она зарыдала — навзрыд, отчаянно, содрогаясь всем телом от кончиков пальцев до израненного сердца. Это был плач человека, который только что окончательно осознал: небеса молчат, помощи ждать не от кого, а единственный путь к спасению теперь лежит через позор, от которого отец всю жизнь пытался её оградить. — Зачем, папа?! — этот крик, надрывный и полный захлебывающегося отчаяния, казалось, должен был расколоть старую раму, но фотография осталась неподвижной.       Эми стояла в тени дверного проема, вцепившись побелевшими пальцами в косяк. Она зажимала рот ладонью, пытаясь заглушить собственные всхлипы, но плечи её судорожно вздрагивали. Она видела всё: и сорванные ногти дочери, скребущие пол, и её надрывный крик, обращенный к покойнику. Каждое «зачем», вылетавшее из уст ребенка, вонзалось в сердце матери раскаленной иглой. Эми чувствовала себя виноватой вдвойне — за мужа, который не уберег, и за саму себя, ставшую для старшей дочери обузой. Она хотела бы броситься к ней, прижать к себе, закрыть собой от этой несправедливости, но ноги, ставшие немощными, и трость в руке были немыми свидетелями её беспомощности. — Прости нас… — шептала она сквозь пальцы, и слёзы катились по морщинам, которые прорезали её лицо за эти годы.       Фумико не видела мать. Она была слишком глубоко в своей бездне. Но это присутствие за спиной — этот запах болезни, горя и корвалола — подействовало на неё как ледяной душ. Девушка вдруг затихла. Рыдания сменились рваными вдохами. Она поняла, что даже в своём горе она не принадлежит себе. Каждая её слеза пугала тех, кто зависел от неё.