Переволновался

Чимин пролежал в больничном крыле пять отвратительно долгих дней и за это время успел ужасно соскучиться по своей метле, которая, к счастью, не пострадала при падении. Старенькая, давно вышедшая из моды, но такая любимая. Чимин любил свою метлу так, словно она была живым существом, и в центре потускневшего древка билось настоящее живое сердце. Тэхён бы упал в обморок, узнав, что Пак собирается сделать первым делом, выйдя из больничного крыла. Ким никогда не питал особой любви к квиддичу, особенно после того, как Чонгука взяли в слизеринскую команду ловцом. Чимин знал, как переживал лучший друг на каждой игре, как сидел на трибуне бледный и встревоженный, крепко сжимая в руках палочку. Слизеринцы всегда играли жестко и грубо, не гнушаясь самыми грязными средствами, но и у гриффиндорцев терпение тоже отнюдь не железное. И когда эти две команды сталкивались на поле, можно было ожидать всякое. — Умоляю, будьте осторожны, — скулил Тэхён, поочередно обнимая двух лучших друзей. — Пожалуйста. И повисал беспомощно на чонгуковой шее, не желая отпускать на поле. У Чимина сердце сжималось от одного вида того, как Чонгук настойчиво отцепляет от себя тэхёновы руки и шепчет что-то успокаивающее на ухо, поглаживая по спине. Как Тэхён нервно кусает губы, судорожно кивает и смотрит на Чонгука так, будто вот-вот разревется. Чимин не дурак и не слепой, разницу видит и чувствует. У этих двоих во взглядах колышется такая любовь и нежность, такая искренняя забота, что и слов никаких не надо. А потом была игра. Чимин заметил снитч на пятой минуте и ринулся за маленьким золотым шариком слишком стремительно. Слизеринцы заметили и, долго думая, запустили в него бладжером. Увернуться Чимин не успел. А потом глухой удар, крики, свободное падение и чья-то крепкая рука, успевшая схватить в последний момент. Очнулся уже в больничном крыле рядом с хмурым Чонгуком и суетящейся вокруг него мадам Помфри. — Я в порядке, — раздраженно отмахивается слизеринец. — Лучше с ним разберитесь. — Я умер? — уточняет Чимин растерянно. — Если ты умер, то я тоже, потому что Тэхён бы места от меня живого не оставил, — ворчит Гук и тревожно поглядывает на двери. Ждет. Тэхён. О господи боже, Тэхён все видел. Чимин сглатывает, понимая, что грядет буря. Слезы, крики и «я же просил быть осторожнее!». Чонгук понимает тоже и нервно комкает в кулаке край простыни. И не зря. Тэхён врывается в больничное крыло, бледный и взъерошенный. Дрожит то ли от гнева, то ли от пережитого страха, и взрывается от негодования, потому что Чонгук, этот невыносимый любимый ребенок, совершенно спокойно что-то поясняет, даже не представляя, что Тэхён только пережил. Чимин невольно становится свидетелем переломного момента, только доходит это до него одного. «Тэхён все так же с тобой не разговаривает?» «Не-а. Я уже задолбался, хён. Что я сделал не так, а? Я же все-таки спас тебя, ты не умер. Все живы. Что не так-то, а? Может ему сыворотку правды в тыквенный сок подлить?» Идиот, думает Чимин обреченно. Слепой идиот. И не видя другого выхода, с самым безмятежным видом сдает лучшего друга. Чонгук смущается дико, краснеет и бледнеет, когда до него наконец доходит. А потом вдруг улыбается счастливо и уносится куда-то вприпрыжку. Вечером в больничное крыло заглядывает еще один слизеринец. Мин Юнги был лучшим чонгуковым другом, таким же замкнутым и мрачным, но не менее добрым. Он молча садится на соседнюю кровать и небрежно так интересуется: — Сказал? — Сказал, — кивает Чимин, улыбаясь. — Я так и понял, — говорит Юнги и достает из-под мантии сверток. — Как договаривались. Чимин принимает сверток, забитый сладостями из Хогсмида, и удивленно произносит: — Ты Сладкое Королевство ограбил, что-ли? Тут гораздо больше. Юнги смущенно опускает взгляд и еле слышно бубнит: — Тэхён сказал, что ты любишь сладкое, и я просто подумал… Короче, спокойной ночи. — И тебе, хён, — растерянно мямлит Чимин, провожая взглядом стремительно удаляющуюся спину. В свертке обнаруживаются все любимые чиминовы сладости в разноцветных обертках, словно слизеринец долго не мог определиться, а потом просто взял всё, что было. Такой он был, этот Мин Юнги: тихий, бесшумный, практически незаметный, но неизменно добрый и внимательный. Чимину всегда было немного завидно, как легко Чонгук нашёл с ним общий язык. Как стремительно пробрался так глубоко в сердце. Юнги никогда никому не навязывался, но всегда оказывался поблизости, если нужна была помощь. Вот и сейчас. Проницательность Юнги привела его прямиком в больничное крыло, практически сразу после проишествия. Чимин был очень удивлён, ведь раньше Юнги никогда не общался с ним без посредников. Но, видимо, беспокойство за Чонгука решило, и, стоило Паку остаться одному в палате, к нему тут же проскользнула невысокая хмурая фигурка. По делу, коротко сообщил Юнги тогда, и аккуратно устроился на краю чиминовой кровати. Чимин только коротко кивнул, удивлённый таким визитом. Подождал, пока слизеринец устроится поудобнее. Нужна помощь, сказал Юнги наконец. Какая именно, Чимину долго объяснять не пришлось. Сам об этом не раз думал, но не решался вмешиваться. Как оказалось, Юнги не любил оставаться в долгу, и уже начал было доставать из мантии мешочек с галеонами, когда Чимин вдруг тихо рассмеялся. Юнги на мгновение застыл, совершенно по-кошачьи навострив уши, удивленно обернулся на звук. Чимин только покачал головой, продолжая тихо беззлобно хихикать. Мин Юнги выглядел озадаченным, но мешочек всё же спрятал обратно. Коротко, словно извиняясь за своё поведение, улыбнулся. Чимину вдруг страшно захотелось его обнять, но Мин Юнги вряд ли бы понял этот странный порыв. Он вскоре ушёл, рассеянно почесывая затылок, и Чимину почему-то плохо спалось той ночью. Он всё думал и думал. Думал о Мин Юнги. И сейчас, когда слизеринец ушёл, вывалив на него гору сладостей, хотя Чимин просил захватить только несколько лакричных палочек из Хогсмида, Чимин всё никак не мог отделаться от этой странной, до жути навязчивой мысли: он совсем ничего не знает о Мин Юнги. Но безумно хочет узнать.