All We Need is Daylight

Фрэнк лежит в кровати и смотрит в потолок. Он пялится на холодное, пустое, плохо окрашенное место, где стена встречается с потолком, и отчаянно пытается стереть события ночи из своей памяти. Он жаждет, надеется, даже молится о сне. Однако сон не приходит. Фрэнк смотрит на ярко-синие цифры часов на тумбочке Рэя, которую тот использует в качестве стола. Они медленно мерцают, как черепаха в замедленной съемке. Мир вокруг кажется нереальным, и он не совсем уверен, что живет в нем. Такое чувство, будто он попал в фильм, в какую-то другую вселенную. Будто он ступил в совершенно иной мир, чуждый ему. Он надеется, что это реальность по другую сторону зеркала и он просто каким-то образом поменялся местами с точной копией себя. Это определенно не может быть он сам; это не могут быть его конечности, его мысли, его воспоминания. Однако они принадлежат ему. Это его мир. Это его боль, его раны, его сердечная травма, которую, он, к сожалению, слишком долго испытывал, и это несправедливо. Все на свете. Если бы Фрэнк мог описать эти чувства, он бы сказал, что это словно быть человеком, безжалостно сбитым поездом. Как будто каждый раз, когда тебя бьют, поезд все еще приближается, чтобы сбить тебя снова, и это бесконечное мучение, которое никогда не оставит его в покое. Фрэнк чувствует себя Сизифом: каждый раз, когда он толкает валун на холм, он просто падает вниз. Боль просто приходит снова и снова. Что с ним случилось? То, что Морган сделал с ним… Этого на самом деле не произошло. Это не случается с людьми в реальной жизни. Это просто концепция, вещь, которой нужно бояться и о которой надо сожалеть, но с тобой этого никогда не произойдет. Это просто невозможно. Это как рак — случается только с людьми, которых ты знаешь, но никогда — с тобой. И каждый, с которым это происходило, тоже думал об этом. Боль слишком сильна. Не просто физически или эмоционально — это ощущение того, что ты использован; оно занимает все тело, подавляя даже чувства отвращения, нечистоты и грязи. Это отвратительно. Фрэнк мог бы содрать всю свою кожу до последнего миллиметра, но все еще оставался бы грязным. Он может даже почувствовать царапины на себе там, где он все же пытался это сделать, вонзая ногти глубоко в свое тело, пытаясь отодрать то, что произошло, от себя, но это не сработало. Во всяком случае, он ощущает эти следы, и это равносильно чувству, будто тебя снова насилуют. Будто боль в этих оставленных самим собой царапинах несет на себе всю тяжесть поступков Моргана. Все его тело полно боли. Болит каждый дюйм, особенно голова, да так сильно, пульсирующе, что вся предыдущая головная боль, которая у него когда-либо была, просто меркнет на фоне этой. Болит и кожа, и кости, и ноги — просто все, что только может. Как ему жить после этого? Как он должен себя чувствовать? Что он должен делать? Фрэнк не знает. Не имеет ни малейшего понятия. Не похоже на то, что с этого момента вообще возможно как-то двигаться дальше. Случилось невероятное, но что теперь? Он должен просто хандрить до конца своей жизни? Должен ли он просто вечно лежать здесь, чувствуя себя грязью? Может, ему нужно смыть это. На данном этапе он не знает, что должен делать, кроме как хандрить. Прошло всего несколько часов, он это знает, но такое чувство, будто позади уже годы. Он также не думает, что сможет пережить это. Это непреодолимое препятствие. Он никогда не сможет просто забыть об этом. Фрэнк садится на кровати, упираясь головой в потолок, но ему плевать. Он знает, что не сможет уснуть. Знает, что, возможно, вообще больше не сможет спать. Он практически может ощутить страх. За запертой дверью запертого здания, в общежитии почти через кампус от него, но все еще кажется, будто он прямо за дверью. Фрэнк боится, что когда он закроет глаза, то увидит Моргана. Боится, что, когда он попытается уснуть, это принесет ему лишь тень вчерашнего вечера. Куда он вообще может пойти? Если Фрэнк не может уснуть в это время, он обычно идет на каток, но это место для него теперь закрыто. Возможно, он больше вообще никогда не сможет туда пойти. Именно там все и произошло. Стены впитали это, он сможет видеть и слышать лишь Моргана. Ему нельзя туда. И он не знает, будет ли в состоянии хоть когда-нибудь вернуться туда снова. Он даже не хочет думать об этом катке, это слишком его пугает. Фрэнк размышляет о том, чего он хочет, что ему нужно, чего он так отчаянно желает. Все, о чем он может думать, — это сон, но затем даже от самой концепции сна его начинает тошнить. Ему нельзя спать, он не может заткнуть свой мозг от иррациональных мыслей, страха и тошнотворного чувства того, что произошло. Фрэнк даже не думает о том, что хочет видеть Джерарда. Ему вообще кажется, что на планете нет такой души, которую он хотел бы видеть сейчас. Ни Пит, ни Патрик, ни Майки, ни Хейли, ни даже Джерард. Хотя есть один человек, в котором он нуждается. Человек, с которым он хочет поговорить. Его мама. Но есть одна загвоздка. Он не может с ней увидеться. Она в часе езды, но причина не в этом. Его мать чересчур заботлива, и это мягко сказано. Если бы она знала, даже подозревала… Фрэнк, возможно, никогда не смог бы уйти из ее поля зрения в этом случае. Он любит свою маму всем сердцем, а значит, она должна любить его в десять раз сильнее. Приятно об этом думать, но также это ограничивает его возможности. Ей просто нельзя знать о случившемся, было бы слишком рискованно ей рассказывать. Его хоккей, друзья, университет и, возможно, даже вся его жизнь — все оказалось бы под угрозой. Тем не менее, он жаждет ее, как ничто другое. Он хочет быть рядом со своей мамой, видеть ее и слышать ее голос. Он хочет, чтобы она обнимала его и делала мир менее злым, как она обычно это делает. Он хочет, чтобы она испекла ему печенье, сидела с ним на диване и смотрела диснеевские мультики. Но он знает, что ему не хватит сил солгать ей. Это отнимет у него слишком много всего, чем он больше не обладает. Как бы сильно он ни хотел ее рядом, как бы он ни желал придумать оправдание своей грусти — он знает, что это не сработает. Она бы все равно видела его насквозь. Нет, Фрэнк одинок прямо сейчас. Не с кем увидеться, не с кем поговорить, некуда обратиться. Он просто хочет к маме, но не может допустить того, чтобы она была рядом. По крайней мере, не сейчас. Возможно, утром. Может быть, если он найдет в себе силы соврать ей. Сказать, что он нервничает из-за экзаменов или что учеба берет над ним верх. Ему просто нельзя ей обо всем рассказывать. Ему нельзя никому рассказывать. Как будто кто-то бросил на плечи Фрэнка огромный валун, целый метеорит, и теперь ему нужно держать это в секрете. Такая тяжесть давит на него — по крайней мере, несколько тонн, но он не может ни с кем поделиться этим. Его раздавят прямо у них на глазах, но они все равно ничего не будут знать. Что бы они сказали, если бы он ввел их в курс дела? Он парень. Хоккеист, спортсмен, в самом расцвете сил. Он не очень-то слаб и беззащитен. Но, оглядываясь назад, ему кажется, будто он просто лежал там. Что не сопротивлялся достаточно сильно, не пытался оттолкнуть. Он не сделал все, что мог, чтобы предотвратить это. Он даже не помнит, чтобы говорил «нет». Он должен был оттолкнуть Моргана. Не должен был позволять ему выиграть. Ему нужно было кричать громче. Да с самого начала ему не надо было там находиться. Если бы он только подождал или переоделся с остальными парнями. Если бы он вообще не давал это интервью. Потом Фрэнк понимает, что делает с собой. Он винит себя. В том, в чем явно нет его вины. Он не хотел этого. Он не может быть виновен, когда не он был причиной случившегося. Возможно, он не сказал «нет» вслух, но явно не просил ничего такого. Фрэнк — жертва, обвиняющая саму себя. Это была не его вина, и он это знает, очень глубоко внутри он понимает это. Но очень трудно не замечать всех своих ошибок, которые привели к этому. Ему не надо было давать интервью, и он это понимает. Ему не надо было находиться в раздевалке в одиночестве, это он тоже знает. Ему просто не надо было оказываться в такой ситуации. Но он был в этой раздевалке. Он дал это интервью. Ни одна из этих вещей не была приглашением. Ничто из этого не оправдывает того, что с ним случилось. Морган — единственный, кто виноват. Даже если Фрэнк знает, что это правда, это не приносит утешения. Даже если это была не его вина, Айеро все еще был там. Даже если это была не его вина, ему все еще приходится жить с осознанием случившегося. Он не виноват, глубоко внутри он знает это, но это не меняет того, что произошло. Это не заставит все прекратиться, не остановит боль. То, что он не виновен, не означает, что ему не больно. Это не заставляет Фрэнка чувствовать себя чище. Он пробыл в душе почти час — так долго, что вода стала холодной. Здесь, лежа в постели, он все еще чувствует Моргана повсюду на себе. Он мог бы еще раз принять душ, но уверен, что это не принесет никаких результатов. Ощущение Моргана все еще останется, как и запах. От него отвратительно воняло из-за переизбытка одеколона, изначально неприятно пахнущего. Он видит, чувствует, пахнет Морганом. Фрэнк не может слышать его из-за непрекращающегося звона в ушах, которого, конечно, не было раньше. Фрэнк не хочет думать об этом, но не может ничего с собой поделать. Во-первых, то, как его локоть уперся в шею Айеро, перекрывая ему доступ к кислороду. Затем то, как Морган держал его руки вместе, а Фрэнк был слишком слаб, чтобы вырваться. Он может ощутить, как его колени упираются ему в спину. Он может чувствовать Моргана… он может чувствовать его… Внутренности Фрэнка лопаются, как воздушный шарик, наполненный слишком большим количеством воздуха, когда по щекам начинают течь слезы. Он прячется под простынями, накрывая голову одеялом и прижимаясь лицом к подушке. Он не хочет, чтобы Рэй услышал, как он плачет, но также знает, что не сможет остановить слезы. Будучи в коконе из одеяла, Фрэнк не понимает, как сильно мир давит на него. Он никогда раньше не страдал клаустрофобией, но прямо сейчас, когда он отрезан от остального мира, это только напоминает ему о том, как Морган прижимал его к полу. Жаркое дыхание из его рта из-за неспособности выбраться из-под одеяла напоминает ему о жаре раздевалки. Несмотря на то, что он уже давно смыл его, он все равно чувствует запах одеколона Моргана. Внезапно это все как будто происходит снова и снова, и это не просто воспоминание или призрачное чувство. В разуме Фрэнка это ни в коем случае не подделка. Он мог быть сейчас в раздевалке с таким же успехом, потому что он чувствует это, чувствует все и вспоминает об этом, будто бы это фильм, показываемый на внутренней стороне его век. Это не просто воспоминание — это на самом деле происходит с Фрэнком снова и снова. Айеро ощущает, как ускоряется его сердце, прямо как тогда, когда это все происходило. Он чувствует, как потеет все его тело, мир вокруг замедляется, а потом все постепенно становится только хуже, пока он на самом деле не кусает подушку, пытаясь закричать, или, наоборот, сдержать крик. Он не может дышать, либо его дыхание слишком частое, чтобы он это заметил. Все темнеет, болит и становится хуже с каждой секундой. Фрэнк открывает глаза и начинает вертеться, понимая, что его руки свободны. Он машет конечностями, пока не скидывает покрывало, а потом, оглядываясь вокруг, он снова начинает дышать, когда понимает, что это не происходит на самом деле. Это просто воспоминание, он больше не там. Он в своей постели, жутко потный, но, по большей части, в безопасности. Он чувствует тошноту. Испытывает тяжесть в животе и понимает, что это значит. Фрэнк спрыгивает с кровати с невероятно громким стуком, но этого мало, чтобы он слезал по лестнице. Он бежит к двери, открывает ее и выбегает в коридор, не потрудившись закрыть за собой, поскольку у него нет времени на это. Фрэнк мчится в ванную по темному коридору, не слыша ни единого звука вокруг. Фрэнк пробирается к туалетной кабинке как раз вовремя, прежде чем прочистить желудок прямо в унитаз. Он падает на колени, прислонившись спиной к двери кабинки, ощущая кислоту во рту. Он чувствует себя так, будто у него грипп, словно он на самом пике болезни, которая заставляет ощущать себя мертвым, и Фрэнк хорошо знаком с этим чувством, поскольку часто болеет. Айеро прислоняется головой к двери позади себя, ожидая, когда в висках перестанет пульсировать, прежде чем он встанет. Ему не помешала бы мятная конфетка, но такое чувство, будто его голова взорвется, стоит ему сдвинуться хотя бы на дюйм, поскольку боль, которую он испытывает, напоминает топот носорога. Пульсация боли в голове синхронизируется с биением сердца, и при этом каждый удар приносит еще более жгучую боль, что делает Фрэнка все больше несчастным. Айеро приходит в голову, что у него, должно быть, сотрясение. Наверняка люди с такой травмой именно так себя и чувствуют. Наверное, ему стоит сходить к врачу. Фрэнк цепляется за эту идею, решая, что посещение врача сейчас, наверное, его единственный возможный шаг вперед. Он знает, что не сможет уснуть, и ему не с кем поговорить, так что лучший вариант — позаботиться о крайне очевидной травме головы, которую он получил. Ему надо что-то предпринять сейчас, пока все не стало еще хуже, чего Фрэнк даже не может себе представить, но если фильмы ужасов его чему-то и научили, то только тому, что всегда все может стать только хуже. Айеро пытается встать, но его головная боль в сочетании со звоном в ушах делают это невозможным. Ему надо остановиться, сделать передышку, а затем подтянуться, используя стену напротив него в качестве опоры. Фрэнк очень медленный и слабый, когда возвращается в свою комнату. Он видит широко распахнутую дверь, но все вокруг все еще спят. Он заглядывает в комнату и видит Рэя именно там, где он был, когда Фрэнк убежал. Айеро подходит к своим принадлежностям для ванной, достает жидкость для полоскания рта и делает несколько глотков, чтобы избавиться от кислого привкуса. Фрэнк снова переодевается; он не хочет носить даже то, что было в его шкафчике, когда это произошло. Он не хочет быть так близко к этому событию, даже в одежде. Фрэнк надевает чистые вещи, не очень модные и стильные, но ему плевать. Ему просто нужно добраться до клиники, которая находится довольно близко. Настолько, что технически она даже может находиться на территории кампуса. Это частная клиника, не принадлежащая никакому учебному заведению, поскольку Армстронг никоим образом не является медицинским университетом. Ближайшая больница находится примерно в десяти милях прямо по дороге, но Фрэнку не нужна больница — ему просто нужен врач. Это не должно быть чем-то авантюрным; ему просто нужно убедиться, что он в порядке. Он в курсе, что все плохо, но так он хотя бы будет знать, что не умирает. Фрэнк достаточно быстро находит дорогу в клинику, хоть его голова и зрение все усложняют. Он едва ли может прямо идти из-за боли и размытой картинки перед глазами, поэтому он знает, что, должно быть, выглядит пьяным, но, по крайней мере, если его кто-нибудь остановит, он с легкостью сдаст алкотестер. Проходит достаточно большое количество времени, прежде чем Айеро добирается туда, потому что ему приходится останавливаться и стоять, опираясь о стену, каждый раз, когда боль в голове становится невыносимой. Как только он добирается до нужного места, ему дают кучу бумаг размером со словарь, которые нужно заполнить, что немного не предусмотрительно, учитывая, что у него гребаное сотрясение мозга. Спустя тридцать минут головная боль усиливается, а Фрэнк наконец вручает документы женщине за стойкой регистрации, которая говорит, что ему скоро помогут. Так что, очевидно, он сидит в комнате ожидания еще пятьдесят минут, прежде чем его вызывает усталая медсестра, явно уже пробывшая здесь около пятнадцати часов. Затем, получив предварительную информацию, она оставляет Фрэнка в небольшой комнате еще на двадцать минут, пока он ждет прибытия врача. Хуже всего то, что его голова и зрение слишком слабы для того, чтобы поиграть во что-нибудь в телефоне, поэтому ему буквально приходится сидеть со своими мыслями в течение двадцати минут, что является худшим из всего, чем он мог сегодня заняться. Как бы сильно он ни старался отбросить эти мысли, они каждый раз возвращаются к нему. Как будто его преследуют ночные кошмары. Только вот он не спит. Сон, возможно, даже и не заберет эти воспоминания у него. Вероятно, он только все ухудшит. Если Фрэнк переживает это все в своей голове во время бодрствования, он не может представить, как сильно мозг будет над ним издеваться, когда он уснет. Фрэнк просто не может избавиться от этих мыслей. Когда они в голове, их трудно стереть. Невозможно перестать думать о чем-то, как только начинаешь себе говорить не думать об этом. Фрэнк желал бы, чтобы можно было так легко все забыть, но, увы. Может, если ему повезет, это сотрясение приведет к амнезии. Или, еще лучше, возможно, он просто впадет в кому. Фрэнк вздрагивает от своих мыслей, когда добрая пожилая дама заходит в комнату после тихого стука. Он выпрямляется, глядя на женщину, надеясь, что она сможет помочь ему в любом случае, потому что, честно говоря, что угодно будет лучше, чем то, что есть сейчас. — Привет, Фрэнк, меня зовут Доктор Уиткомб, — Фрэнк обменивается с ней обязательными любезностями, которые возмутительно раздражают его, прежде чем женщина начнет задавать настоящие вопросы. — Не мог бы ты объяснить, почему ты здесь сегодня? — Я, ну, ударился головой, и, думаю, то есть, я не знаю, такое ощущение, будто это сотрясение, поэтому я не знаю, — бессвязно бормочет Фрэнк, потому что не хочет делать предположения по поводу своей травмы, так как он не врач. — У меня сильная головная боль, головокружение, тошнота и просто целая куча неприятных вещей, на самом деле. — Понятно, — говорит она, записывая что-то в свои бумаги перед собой. — Можешь рассказать, как ты повредил свою голову? — Я… — начинает Фрэнк, прежде чем поморщиться, потому что не знает, что на это ответить. Он не хочет признавать правду, но это врач, и она, вероятно, единственный человек в мире, который может ему помочь. Также она единственная, кому Фрэнк может рассказать все и знать, что его секрет будет в сохранности. — Я просто ударился головой, — наконец признается Айеро. Доктор хмурится, глядя на него: — Мне нужно, чтобы ты был более конкретным. Обо что ты ударился? Это случилось из-за падения, или тебя ударили? — Я просто… я ударился головой, — говорит Фрэнк. — Ты можешь вспомнить, как? — спрашивает она. — Да. — Но ты не скажешь мне? — спрашивает Доктор Уиткомб. — Э-э-э… нет, — произносит Фрэнк, но это скорее звучит, как вопрос. Ему стыдно, что он не отвечает ей; в конце концов, она врач. Она профессионал, а Айеро просто усложняет ей работу. Но он не хочет рассказывать ей, и если бы она знала, почему, то не удивилась бы его нежеланию говорить. Доктор вздыхает, но не давит на него. Она записывает еще пару вещей, а потом спрашивает: — Как давно ты получил эту травму? — Я не уверен, — признается Фрэнк, потому что не знает, в какое время закончилась тренировка, не знает, когда он попал в раздевалку, не знает, сколько времени провел там, и также не знает, который сейчас час. — Ты не знаешь или не помнишь? — спрашивает она, подчеркивая разницу между этими двумя вещами, но Фрэнк на самом деле не понимает, зачем. — Я не знаю, я не проверял время в течение нескольких часов, — говорит Фрэнк, и она, похоже, более довольна этим ответом, чем он ожидал. Затем она просит Айеро встать, проверяет его равновесие и координацию, и ничто из этого не в порядке, вероятно, из-за головокружения и боли. Она делает все больше заметок, прежде чем Фрэнк снова сядет. Доктор Уиткомб задает ему пару странных вопросов, которые, похоже, не имеют никакого отношения к его травме головы. Она спрашивает его, сколько пальцев он видит, просит его решить простой пример, а затем вспомнить, сколько пальцев она держала. Фрэнк чувствует себя восьмилетним, над которым насмехается девятилетний ребенок, думающий, что он умнее. — Кажется, что твоя память и способность решать простые задачи в порядке, — говорит доктор. — Я попрошу тебя пройти еще несколько тестов, чтобы мы могли быть уверены. Фрэнк вздыхает и кивает. Доктор Уиткомб исчезает за дверью и возвращается вскоре после этого. Айеро заставляют проходить все больше тестов на память и решение примеров, большинство из которых, похоже, были разработаны для пятилетнего ребенка. Когда Фрэнк их легко проходит, он подозревает, что, возможно, слишком поспешил с выводами, назвав это сотрясением. Тесты не занимают много времени, потому что всего после пары вопросов Доктор Уиткомб говорит: — Твоя память, языковые навыки и способность к решению простейших задач ни капли не повреждены. Так что, хорошие новости: у тебя нет сотрясения. Фрэнк не знает, рад он этому или нет. Если бы у него было сотрясение, то, по крайней мере, он не чувствовал бы себя так плохо из-за того, что его голова и вообще все органы чувств будто горят. У него было бы чертовски хорошее оправдание, чтобы пропустить занятия, тренировки и все остальное. Но, с другой стороны, отсутствие сотрясения означает, что он здоров и находится в меньшей опасности риска внутреннего кровотечения или других подобных стоящих жизни проблем. Не то чтобы Фрэнк был против смерти. — Хорошо, — кивает Айеро. — Но это значит, что есть и плохие новости? — Ну, у тебя все еще травма головы, — говорит она. — Она не пройдет только из-за того, что это не сотрясение. Головная боль, вероятно, является причиной головокружения, но я могу выписать тебе рецепт на некоторые обезболивающие, которые должны унять боль в течение максимум пары дней. Головные боли после травмы — довольно распространенное явление, но тебе нужно отдохнуть в течение нескольких дней, ни о чем не волноваться. У тебя есть кто-нибудь, кто мог бы присмотреть за тобой во время сна, чтобы убедиться, что все в порядке? — У меня есть сосед по комнате, — кивает Фрэнк. Она просит его описать головную боль, чтобы выбрать лучшее лекарство, а Айеро сидит в своем кресле, чувствуя стыд. Ему кажется, что он впустую тратит ее время. Хотя ему нужно быть здесь, и он это знает. Как бы отстойно это ни было и как бы сильно он ни ненавидел быть здесь, ему нужно было это сделать. У него нет сотрясения, это хорошая новость, даже если она ему не кажется таковой. Это означает, что он все еще может играть в хоккей, так как сотрясение мозга, скорее всего, вывело бы его из игры по крайней мере на месяц, а если он пропадет на такое количество времени, то команда потеряет весь свой сезон, потому что без него они не выживут. Но потом Фрэнк думает о хоккее. Даже сама мысль о нем заставляет все его тело содрогаться, и он чувствует больной комок в горле, будто его снова вот-вот вырвет. Он не знает, что заставляет его так себя чувствовать, но его тело негативно реагирует на перспективу снова играть в хоккей. — Я могу помочь тебе с чем-нибудь еще? — спрашивает врач. Фрэнк колеблется, хмурится и закрывает глаза. Он знает, что должен ответить. Он может сказать, что она даже ждет от него чего-то. Доктор знает, что случилось что-то плохое, но, вероятно, не имеет понятия, что именно. Отказ Фрэнка рассказать об этом дает ей понять, что что-то произошло. Айеро нужно рассказать ей, его здоровье находится под угрозой. Его голова — не единственное, что было повреждено. Раз или два к нему приходит мысль, что Морган может быть чем-то заразен. Он старается не зацикливаться на этом, потому что это заставляет его вновь переживать все, но ему нужно обратить на это внимание. Решение сохранить это в тайне может только навредить ему. — Можно я просто задам вам пару вопросов? — спрашивает Фрэнк, не уверенный, хочет ли этого и как он будет формулировать сами вопросы. — Конечно, — отвечает врач, любезно улыбаясь ему. Она из тех женщин, которые напоминают какую-то родственницу; скорее всего, тетю. У нее милая улыбка, а морщины в уголках губ появляются быстрее, чем где-нибудь еще. У нее успокаивающая личность, поэтому Фрэнк не чувствует недружелюбие с ее стороны, но он все еще не хочет говорить о случившемся. — Если я… если я расскажу вам о чем-то, что, типа, ну, является преступлением, то вам придется доложить об этом кому-то еще? — спрашивает Фрэнк, зная, что это все звучит отрывисто, но если он ни в чем не признается сейчас, то она не сможет никому поведать об этом. Айеро уверен, что слышал о конфиденциальности пациентов и раньше, но он не знает, касается ли это просто болезней и эмоций или распространяется и на преступления. — Только если я подозреваю, что ты хочешь навредить себе или другим, — отвечает она. — То есть, если это не связано с тем, чтобы подвергать других людей опасности, то я могу поделиться с вами чем-то, и вы никому не расскажете? — спрашивает Фрэнк, чтобы убедиться, что он понял все правильно, прежде чем начать разбалтывать все свои тайны. — Верно. Фрэнк делает глубокий вдох, кивая: — Ладно, эм, а если я расскажу вам о том, что случилось со мной, то мне нужно будет… нужно будет выдвигать обвинения? — Это зависит от тебя, — говорит Доктор Уиткомб чутким голосом, и Фрэнку кажется, что она звучит на самом деле обеспокоенной, и это приносит ему облегчение, поскольку ему действительно нужен сейчас кто-то, кто будет на его стороне. — Я не могу выдвигать обвинения от твоего имени. Если кто-то напал на тебя или ранил, тебе придется обратиться в полицию, а не мне или кому-нибудь еще в этой клинике. — Хорошо, — кивает Фрэнк. — Потому что, типа, боже, блять, ладно. Просто, типа, я… — он оказывается не в состоянии произнести эти слова. Он знает, что ему нужно обратиться за помощью, поскольку его собственное здоровье окажется под угрозой, если он не расскажет доктору, что произошло. Он ничего не знает о Моргане. Он может быть заразен чем-то, что подвергнет Фрэнка опасности, и ему надо знать, действительно ли он в беде или нет. Что, если у Моргана ИППП*? Что, если у него ВИЧ? Он сможет получить ответы на такое большое количество вопросов, только если расскажет кому-то о том, что произошло, а так как под угрозой его здоровье, то он знает, что ему нужно поделиться этим именно с врачом; по крайней мере, в ином случае он рискнет своей личной безопасностью. — Ты не обязан мне ничего рассказывать, — напоминает она ему. — Хотя я настоятельно рекомендую тебе это сделать, если ты считаешь, что можешь быть в опасности. — Я знаю, что должен, я знаю это, — произносит Фрэнк с решимостью на лице. Он делает несколько глубоких вдохов, а затем закрывает глаза, чувствуя, как краснеют его щеки, когда он просто готовится к тому, что собирается сказать. — Итак, я… меня изнасиловали. — Впервые Фрэнк использует это слово. Он не произносил его даже в своей голове, не желая признавать этого. Он не хочет смотреть правде в глаза. Произношение этого вслух делает это реальным. То, что он рассказал об этом другому человеку, означает, что это не секрет. Фрэнк так сильно хочет держать это внутри себя, чтобы сделать это менее реальным. Но он в курсе, что это не поможет. Даже если никто не знает, это все равно произошло. Он все еще жертва. Осознание случившегося продолжает приходить к нему, и с каждым разом он начинает понимать что-то плохое. Все становится только хуже. С этого момента все просто не может улучшиться. — И он-он… он несколько раз ударил меня головой об пол, поэтому моя голова… И я просто помню, я видел кровь, но даже не могу вспомнить, как она там оказалась. И когда он, эм, я не знаю, исполь… — голос Фрэнка надламывается, а затем прерывается из-за чего-то твердого и болезненного в горле. Он сдерживает слезы, которые неизбежны в любом случае, потому что произношение всего этого вслух лишь все усугубляет. Слова вырываются из него болезненным голосом, который трудно слушать. — Я не знаю, использовал ли он п-презерватив или нет, я не… я просто… я просто… — Хорошо, — кивает Доктор Уиткомб. Она мрачно смотрит на Фрэнка, протянув руку в жесте, означающем, что он может остановиться, и не потому, что она хочет его прервать, а потому, что видит, что слова причиняют ему боль. — Мне очень жаль, Фрэнк, правда. Прежде всего, я хотела бы поблагодарить тебя за твою храбрость, потому что я знаю, что пройти через это тяжело в эмоциональном плане. Я не психолог и не терапевт, но ты должен знать, что то, что произошло, — это не твоя вина. Такое случается, но жертвы никогда не виноваты, во что бы то ни стало. Так что не вини себя. Я понимаю, как это тяжело и больно, и я даже не могу разделить ту боль, которую ты чувствуешь. Я видела это так часто раньше, и я честно могу сказать, что каждый раз слышать об этом невероятно сложно, поэтому я даже не могу представить, как трудно это пережить. Но ты очень силен, раз пришел сюда. Ты должен знать, если ты больше не возьмешь никакой пользы из этого визита, что многие люди в твоем положении не получают помощи, а это может привести к катастрофе. Так что я очень рада, что ты здесь. Даже если ты совершенно здоров, ты не можешь этого знать прямо сейчас, и я рада, что ты принимаешь во внимание свое здоровье. Фрэнк кивает, но прячет лицо в ладонях со слезами на глазах, не в силах вынести мысли, что незнакомый человек увидит, как он плачет. Он взрослый, сам по себе, в гребаном университете; он хоккеист, ради всего святого. Он не должен плакать. Разве что, Фрэнку больно, и он чертовски грустит, так что он будет плакать столько, сколько захочет. — Я понимаю твои беспокойства, и я рада, что ты здесь, чтобы поделиться ими. Мы проведем несколько тестов на ИППП, если ты не против? — Да, да, — кивает Фрэнк, потому что именно этого он и хочет. Он не хочет звонить в полицию или рассказывать о случившемся кому-то еще; он просто желает знать, не подхватил ли он какую-нибудь инфекцию, болезнь или еще чего похуже. Иногда Фрэнку нравится думать о том, что он жаждет умереть, особенно сейчас, но он знает, что на самом деле не хочет этого, особенно от какой-то ужасной болезни, от которой он мог бы избавиться, если бы только получил лечение вовремя. Он не будет таким идиотом. Да, то, что случилось с ним, было ужасно и постыдно, но он лучше вытерпит это, чем смерть. — Я не имею права отправлять тебя к психологу. Каждый переживший изнасилование должен получить помощь в той или иной форме, будь то терапевт, психолог, психиатр или просто университетский работник; это лучшее, что можно сделать, чтобы помочь себе в выздоровлении. Я порекомендую тебя в психологическую службу твоего университета. Если тебе нужно больше анонимности, я могу дать тебе номера телефонов, по которым ты можешь позвонить за помощью; например, горячая линия изнасилования. Тебе нужно поговорить с кем-нибудь, потому что это своего рода травма, которая не пройдет сама по себе. Если ты будешь держать все в себе, это не поможет. Со временем все может стать только хуже, в результате травматических событий могут развиться некоторые расстройства, например ПТСР**. — Хорошо, — кивает Фрэнк, хотя он и не горит желанием следовать этим рекомендациям. Он не хочет ничьей помощи, так как не желает признаваться в том, что она ему нужна. Дело не в том, что его могут посчитать слабым, — он просто не хочет, чтобы кто-нибудь знал о том, что с ним случилось, потому что это худшее, что только может произойти. Его хоккейная карьера и жизнь были бы на кону, если бы люди обо всем узнали. — Я также рекомендую тебе сдать анализы на изнасилование, — говорит доктор, что действительно взбудораживает Фрэнка, и не в хорошем смысле. Он чувствует ужас при самой мысли об этом. Это то, что люди делают на SVU***: что-то супер-неловкое и постыдное, в чем он не хочет принимать участия. — Я знаю, кто это сделал, — произносит Айеро. — Мне не нужно, чтобы вы сообщили мне это. — Я не поэтому считаю, что ты должен это сделать, — говорит она. — Если ты решишь выдвинуть обвинения, физические доказательства будут ключевыми в процедуре… — Но я не хочу выдвигать обвинения. — Я бы все равно порекомендовала сделать это, — говорит врач. — Это не весело, и, если ты сомневаешься в инвазивности, ты можешь смело отказаться, но если через месяц ты решишь, что хочешь выдвинуть обвинения, это будет единственным существенным доказательством. Если ты не сделаешь это сейчас, то не сможешь сделать потом. — Но я принимал душ, — произносит Фрэнк, — в течение, примерно, часа. — Это стерло некоторые физические доказательства, да, но сомневаюсь, что все. Особенно, если злоумышленник не предохранялся, — говорит она. Это заявление может быть ведром грязи и кишок над головой Фрэнка, потому это похоже на то, что он чувствует сейчас. Он все еще может ощущать Моргана на себе; хоть он и был уверен, что все смыл, он все еще там. Это как пройти через паутину и все еще чувствовать ее часами, а может, даже и днями позже. Это иррационально, и вполне вероятно, что физические доказательства, на которые ссылается доктор Уиткомб, не являются внешними, и это только делает все хуже. Фрэнк качает головой, совершенно забыв о своей миссии не дать ей увидеть, как он плачет, потому что он смотрит ей прямо в глаза со слезами, все еще стекающими по его щекам. — Я не… я не знаю. — Это зависит от тебя. Я бы рекомендовала это сделать. Ты не сможешь выдвинуть обвинения без этого или, по крайней мере, не увидишь справедливости. Но если ты сдашь анализы на изнасилование и позже решишь, что не хочешь выдвигать обвинения, это не будет концом света. Это твое решение, но большинство жертв, которые бывают здесь, проходят через это. Я думаю, это дает людям какое-то утешение. Возможно, ты не хочешь выдвигать обвинения сейчас, но если ты захочешь через месяц, не сдав анализы, ты будешь очень сильно ненавидеть себя из-за этого. — Сколько времени это займет? — спрашивает Фрэнк. — Мы сделаем все так быстро, как только сможем, — отвечает женщина. Айеро закусывает губу, думая об этом. — Тебе не нужно решать прямо сейчас, я дам тебе время все обдумать. Тебе некуда спешить. — Хорошо, — кивает Фрэнк и задумывается об этом, чувствуя, как крутятся шестеренки в его голове в попытке взвесить все выгоды и преимущества. Он правда не хочет, чтобы в него тыкали иголками еще больше, чем он уже вытерпел сегодня. Также он довольно уверен, что позже не захочет выдвигать обвинения, потому что тогда все узнают, что с ним случилось. Фрэнк будет парнем, которого изнасиловали. Он будет хоккеистом, который был недостаточно силен, чтобы оттолкнуть другого парня. Он будет изгоем, слезливой историей, не более того. Если то, что он гей, еще не превратит всю его хоккейную карьеру в посмешище, то случившееся с ним точно это сделает. Фрэнк не хочет мыслить так архаично, но парней не насилуют. Он парень, его не должны насиловать, этого не должно было с ним произойти. Он должен быть в состоянии защитить себя и не быть мишенью. Но это с ним произошло. Это истина, с которой ему придется смириться. Вот почему он не может никому рассказать. Если люди узнают, он больше никогда не сможет играть в хоккей. Он будет игроком-геем, которого изнасиловали. Даже если он никогда никому и не скажет, что он гей, люди все равно будут так думать. Это сделал другой парень, люди будут делать поспешные выводы. Из-за этого они ужасны. Люди вообще в целом довольно ужасны. Чувство, которое было у Фрэнка, когда он думал о хоккее немного раньше, возвращается к нему. Это чувство отвращения и ужаса. Это то же ощущение, когда в воскресенье вечером понимаешь, что завтра нужно возвращаться на учебу. Это отвратительное чувство, которое на вкус, как его недавняя рвота. К Фрэнку приходит внезапное тошнотворное осознание, напоминающее удар в лицо. Он не может понять, как играть в хоккей. Это любимая вещь Айеро во всем мире. Больше, чем Джерард, музыка, друзья, даже его гребаная мать. Хоккей — это весь его мир. Без него он ничто. Без него он даже не Фрэнк. Но он не может представить себя, на самом деле играющего в хоккей. Он не может вынести мысль о возвращении на тот каток. Не может представить себя в одной команде с Морганом или даже просто игру на том льду, на котором Фейхи когда-либо стоял. Он не сможет быть с ним в одной раздевалке, просто не сможет. И даже если бы он был где-нибудь еще, он не может представить себе боль от воспоминаний. Он не знает, сможет ли когда-нибудь выйти на лед, не думая о том, что Морган сделал с ним. Даже если бы он вернулся в Бостон, было бы неважно, что это не Армстронг. Боль все равно останется. Отголоски той ночи никогда не исчезнут, они будут преследовать его по всему миру, в каждом укромном уголке, который он сможет найти. У него забрали хоккей. Как у маленького ребенка, у которого отнял деньги на обед школьный хулиган. Фрэнку все растоптали. Его собственное счастье, чувство безопасности, а теперь и весь его мир. Фрэнк любит хоккей. Учитывая, как много самого себя он отдает этому виду спорта; он любит это. Хоккей — это то, что делает Айеро тем, кто он есть, определяет его так же, как хромосомы. Хоккей дает ему самое простое в жизни: счастье и ясность. Это то, что имеет смысл в беспокойном мире вокруг. Морган забрал это у него. — Я хочу сдать анализы на изнасилование, — твердо говорит Фрэнк.