All We Need is Daylight

Вода стекает по его лицу, когда он стоит, сгорбившись над раковиной. Капли тихо падают вниз, что невозможно услышать из-за его тяжелого дыхания. Он не может мыслить рационально. Он смотрит на свое отражение в зеркале и видит ярость, гнев, желание убивать в глазах, глядящих на него в ответ. Это не только на лице. Это в его сердце. Он никогда в своей жизни не был так зол и кровожаден. Джерард больше всего на свете хочет жестоко убить того, кто причинил боль Фрэнку. И он знает, кто сделал это. Джерард смотрит самому себе в красные глаза и на влажные, блестящие черные волосы, которые не может убрать со своего лица. Все, о чем он может думать, — это различные способы убить его. Пробраться в его общежитие не так уж сложно: Пит живет рядом с ним по коридору, Джерард просто попросится к нему в гости. Он также может подкрасться к нему со спины во время тренировки и перерезать горло. Уэй может даже поймать его по дороге на занятия. Он мог бы задушить этого ублюдка, избить до смерти, столкнуть с многоэтажки, выстрелить прямо в морду, утопить его, сжечь его… Он был бы рад сделать что-нибудь из вышеперечисленного. Какой бы способ он ни выбрал, у Джерарда так много доступа к Моргану. Его жизнь — ничто для Уэя, он имеет над ним абсолютную власть. Справедливости ради, он имеет абсолютную власть над большинством людей, которых он знает — он просто недостаточно глуп, чтобы использовать это. Да и он бы не захотел. Джерард никого не ненавидел так сильно, чтобы хотеть их убить. Конечно, он не особо жалует своего бывшего преподавателя химии или ту даму, которая не придержала ему дверь на прошлой неделе, когда он придержал ее для нее, но он не собирается убивать никого из них. Однако Морган — это другая история. Фейхи причинил боль Фрэнку, причем таким образом, каким должно быть вообще запрещено, и, конечно, каждому должно быть запрещено жить дальше после такого ужасного поступка, и в уме Джерарда нет никаких сомнений, что Морган заслуживает смерти. Он уже должен быть на шесть футов под землей, даже гораздо ниже; и он должен страдать. Возможно, его нужно похоронить заживо, чтобы у него было время подумать о том, что он сделал, поскольку его смерть неизбежна. Джерард хочет заставить его страдать так сильно, — ради Фрэнка; ему было бы все равно, что он проведет остаток своей жизни в тюрьме за убийство. Морган заслужил бы это. И это того стоило бы. Нет никаких сомнений в том, что Джерард убил бы Моргана, если бы Фрэнк попросил. Он не стал бы задавать лишних вопросов, и, честно говоря, его даже просить не нужно. Уэй сделал бы это по собственному желанию. Он всадил бы этому ублюдку пулю в лоб, потому что это то, что его обрадовало бы. Ни капли сомнения или сожаления. Но дело в том, что Фрэнк не просил его убивать этого парня. На самом деле, даже наоборот. Он умолял Джерарда не причинять ему вреда и скрывал его имя, чтобы тот не сделал ему ничего плохого. У Фрэнка есть свои причины, хотя они не обязательно нравятся Джерарду. Он их понимает. Айеро стыдно, и это нормально для кого-то в его положении. Уэй не думает, что он обязательно должен себя так чувствовать, потому что он не сделал ничего плохого, но он сам ничего не может сделать, чтобы забрать у Фрэнка все его чувства. Он не хочет, чтобы кто-нибудь еще знал обо всем. Это Джерард тоже понимает. Фрэнк даже не хочет, чтобы Уэй знал, и ему, вероятно, не нравится тот факт, что он в курсе всего. Ему не нравится, что Фрэнку стыдно из-за этого, но он понимает, почему тот хочет сохранить это в секрете. Вряд ли бы кто-нибудь захотел, чтобы весь мир знал такое о нем. Может, из-за того, что люди будут жалеть его. Это справедливо. Джерарду это не нравится, но это справедливо. В любом случае, нравится это Джерарду или нет, — Фрэнк попросил его ничего не делать. Он умолял не раздувать из этого проблему, и не мстить тому, кто это сделал. Это что-то, что превосходит все другие причины. Фрэнк, просящий Джерарда не делать того, что он хочет, — это то, что останавливает его. Уэй не может убить Моргана, потому что Айеро попросил его этого не делать. И он сделает, как тот попросил. Иногда люди просят что-то делать или, наоборот, не делать. И тогда нужно их послушать, иначе ты придурок. Иначе ты становишься кем-то вроде Моргана. Джерард смотрит на свое отражение, ненавидя себя за то, что он чувствует себя так дерьмово, потому что он не знает, что такое на самом деле «дерьмово». Он не хочет этого знать. Но он в любой момент согласился бы на это, если бы это избавило Фрэнка от страданий. Когда Джерард был ребенком, он боялся прививок от гриппа. Они пугали его до смерти. Любые иглы пугали его до смерти. И все еще пугают. Он плакал, брыкался, закатывал истерику, чтобы все прекратилось, но в конце концов ему все равно делали эту прививку. А его мама держала его за руку у себя на коленях, гладила по волосам и говорила ему с предельной искренностью, что хотела бы, чтобы он был сильным и все вытерпел. Она так много раз говорила ему, что сделает все, что угодно, чтобы ему не было больно, даже в течение нескольких секунд после того, как ему сделали прививку. Джерард понимает ее. Понимает, что она имела в виду. Он ни в коем случае не хочет испытать на себе то, через что прошел Фрэнк. Ни на секунду. Но он бы принял этот удар на себя вместо него, если бы это означало, что Айеро пощадят. Трудно сказать, почему так. Джерард знает Фрэнка около двух месяцев, но он лучший из всех его друзей, которые у него когда-либо были. Он также является любовью всей его жизни и играет в ней огромную роль. Джерард сделал бы что угодно, чтобы Фрэнку не пришлось испытать все то, через что он прошел. Он с радостью выдержал бы эту боль сам вместо него. Не в силах видеть свое собственное отражение, Джерард отворачивается и выходит из ванной в гостиную. Воздух прохладный, свежий, полностью отличается от душного после водных процедур воздуха ванной. Это как пробуждение, возвращение в мир после долгого нахождения вне его. Джерард шагает по своей небольшой гостиной, от одного конца дивана к другому, что, по существу, является всей шириной комнаты. Он не может перестать думать о Фрэнке, но на этот раз все не так, как он хотел бы. Ему почти противно думать о нем в том русле, в каком он обычно о нем думает, потому что сейчас совершенно точно не время для этого. Фрэнк — это что-то другое, он кипит жизненной силой. Его не остановить: он как молния, гром и дождь. Он Луна и Земля, но в основном Солнце, потому что Джерард знает, что все вращается вокруг Фрэнка. Он делает что-то с Уэем. Он делает его слабым, делает его кости хрупкими, а сердце заставляет биться с огромной скоростью. Он не знает, как Фрэнк делает это. Он сверхчеловек — манящий и волшебный. Это клише, и это было уже много раз сказано, но песни о любви никогда не имели такого смысла до сих пор. Джерард всегда думал, что люди преувеличивают реализм в таких песнях, что все эти красивые сравнения и фразы никогда не могут быть чем-то, кроме прославленных упрощений. Но убейте его, если он прямо сейчас не знает, о чем именно поет Эд Ширан. Почему лучший человек в мире должен терпеть самое худшее, что только может произойти? Почему судьба ошиблась так сильно, что кто-то настолько чистый, как Фрэнк, должен проходить через это? Почему из всех людей это должен быть именно он? Жизнь несправедлива, люди всегда так говорят. Она никогда не будет справедливой. Но почему она не может быть доброй? Ей не нужно быть честной, но должна ли она при этом быть жестокой? Неужели нет какой-нибудь другой альтернативы? Жизнь пинается, кусается, дерется, царапается, а теперь она должна еще и разрушиться. Что же нужно сделать, чтобы она была вежливой? Джерард вздрагивает, когда внезапно раздается стук в дверь. Энергичный и тяжелый, стук вскоре замолкает, как будто кто-то торопился, а потом просто сдался. Уэй идет к двери, чувствуя напряжение, потому что он не в особо хорошем настроении. Он смотрит в глазок, чтобы увидеть, вероятно, единственного человека в мире, которого он хотел бы видеть по ту сторону двери. Джерард открывает дверь Фрэнку, который немного промокший, что означает, что на улице, вероятно, сейчас дождь, но не особо сильный, учитывая, что квартира Уэя находится примерно в миле ходьбы от общежития. Джерард не уверен, который сейчас час, но, кажется, уже за одиннадцать, что немного пересекает ту грань, когда люди могут приходить к кому-то в гости. Если, конечно, они не являются Фрэнком; в таком случае, они всегда могут стучать в дверь Уэя. Фрэнк дрожит от дождя: на нем лишь легкая влажная толстовка, что только усугубляет ситуацию. Холод окутывает его и душит. Джерард хочет изгнать это, отдав Фрэнку своё собственное тепло. — Фрэнк, — произносит Уэй обеспокоенным голосом, потому что то, что парень пришел к нему после одиннадцати ночи, не может означать ничего хорошего. — Привет, — смущенно говорит Фрэнк, а затем смотрит на пол, по какой-то причине не желая встречаться с Джерардом взглядом. — Фрэнк, ты в порядке? — спрашивает Уэй. И он знает ответ. Как Фрэнк может быть в порядке? Айеро пожимает плечами и с трепетом поднимает глаза. Его волосы блестят из-за дождевой воды, но по большей части они выглядят сухими. Джерард хочет провести по ним руками, хочет притянуть Фрэнка к себе. Он желает переодеть его в сухую одежду и обнимать, пока тот не уснет. Он хочет помочь Айеро, отдать ему все. Фрэнк оглядывается назад, прежде чем заговорить, и надломленность его голоса указывает на то, что он изо всех сил пытается сдержать слезы, и это только заставляет Джерарда чувствовать себя несчастным. — Я не знал, куда идти. — Если Уэй чувствует себя несчастным, просто глядя на него, то он даже не может представить, насколько на самом деле несчастен Фрэнк. — Моя дверь всегда открыта для тебя, — говорит Джерард и отступает назад, пропуская парня, чтобы они больше не стояли в подъезде, где кто-то в любой момент может увидеть их. Большинство людей, живущих в этом доме, — студенты колледжа, и Фрэнк, вероятно, просто провалится сквозь землю, если кто-то увидит его прямо сейчас. Айеро с облегчением заходит, но это не перевешивает выражение боли на его лице, и это несправедливо. Джерард ненавидит это; он терпеть не может, что Фрэнк грустит, это бесит его, как ничто другое, потому что дело в том, что он никогда не должен быть расстроен. Айеро никогда не должен грустить. Он должен быть счастлив, а Джерард мечтает, чтобы он мог сделать его таким. Уэй хотел бы быть его лекарством. Хотел бы забрать эту боль. Он мечтает быть лекарством для Фрэнка. Он хочет, чтобы тот улыбался каждый раз, когда видит Джерарда. Если бы это было возможно, он хотел бы раздвинуть занавески, впустить солнечный свет и смыть эту боль. Но Джерард не такой. Он любит Фрэнка всем своим сердцем, но он никакое не лекарство. Он не думает, что оно для этой конкретной ситуации вообще существует, но если бы оно было, то он бы нашел его, перерыл бы всю землю и буквально выгрыз бы его ради Фрэнка. И он бы не нуждался в благодарности. Но нет лекарства от того, как Айеро себя сейчас чувствует. Он расстроен. Подавлен. Ему нужна любовь и поддержка, а также кто-то, кто просто будет рядом, и Джерард готов взять на себя эту роль. Что угодно. Даже если у Уэя нет подходящего лекарства, он сделает все возможное, чтобы уменьшить эту боль. Ну и что, если Фрэнк никогда не полюбит его в ответ? По крайней мере, он будет рядом. По крайней мере, он наберется опыта. Если он никогда не ответит ему взаимностью, то это будет отстойно, но это не конец света. Джерард подарит свое сердце Фрэнку, и не для того, чтобы умереть за его любовь; но для того, чтобы умереть вместо него. Фрэнк стоит посреди гостиной Джерарда. Он ничего не делает и, кажется, даже ни на что не смотрит. Он просто стоит. Он ничто. Он выглядит так же, как и вчера, когда Джерард пришел к нему в общежитие. Справедливости ради, Уэй не особо его рассмотрел, учитывая, что тот лежал, укутанный одеялами, но из того, что он заметил, он может сделать вывод, что Фрэнк был так же опустошен. Он выглядит так, будто его здесь нет, и на это тяжело смотреть. Такое чувство, будто Айеро сложно находиться в сознании. Как будто он отпустил свой разум, чтобы избавиться от боли нахождения здесь. Мысли — это, своего рода, бегство от реальности, но в этом есть определенная пропасть. Можно бежать сколько угодно, пока все остальное преследует тебя сзади. Фрэнк может быть в опасности, или, по крайней мере, — это то, что происходит в его голове. Он ушел от реальности только для того, чтобы попасть в лапы чего-то гораздо худшего: своего разума. — Фрэнк, я… — начинает Джерард, но Айеро прерывает его, просто падая на него. Вряд ли это случилось бы просто так. Казалось, это вообще никогда не случится. Но вот оно: Фрэнк в объятиях Джерарда, и тот держит его, как будто если он отпустит, то Айеро упадет в пропасть, в которую падает вечность. Джерард — это скала. Фрэнк — это океан. Уэй может его удержать, но через долгое время он умрет. Он столкнется с надвигающейся волной. Позволит Фрэнку его уничтожить. Айеро издает довольно непривлекательные шмыгающие звуки. Он упирается лбом в плечо Джерарда, несколько раз слегка подталкивая его, будто ему нужно напоминание, что Уэй все еще здесь. Что человек, обнимающий его, действительно существует. Джерард не знает, что делать со своими руками. Не знает, куда их деть, чтобы не напугать Фрэнка. Он остро осознает тот факт, что Айеро уязвим, и сейчас он на краю пропасти. Он может наделать много ошибок. Он может положить руку на совершенно невинное место, например, на плечо или на середину спины. Но что, если Морган касался его там? Что, если то, что он считает абсолютно невинным, таковым не является? Фрэнк — хрупкий кусок фарфора, с которым Джерард боится обращаться, боясь, что тот разобьется. Уэй успокаивается, в конце концов просто кладя руки на спину Фрэнка. Он чувствует, что тот крепче прижимается к Джерарду, словно пытаясь переместить облегчение из его тела в свое. Это может сработать, потому что дыхание Фрэнка становится более уравновешенным, хотя его плач все равно не утихает. — Я не… не знаю, что… что делать? — говорит Айеро, используя при этом вопросительную интонацию, как будто ему нужен ответ, хотя ясно, что он не ожидает его получить. — Двигаться дальше. — Как я могу двигаться дальше? — спрашивает Фрэнк. — Куда идти? — Ты должен спросить это у самого себя, — отвечает Джерард. — Я знаю, что это звучит банально. Но что я могу тебе еще сказать? Что такого я могу сказать, что это поможет тебе решить, в каком направлении двигаться дальше? Это не зависит от меня, Фрэнк. Это твой выбор, и только ты будешь знать ответ. — Я не знаю. Не знаю, есть ли что-нибудь впереди, — бормочет Айеро в плечо Джерарда. — Ты знаешь, чего ты хочешь? — спрашивает Уэй. — Ты хочешь хоккей, да? Но что еще? — Я не… — Фрэнк качает головой, отстраняясь от плеча Джерарда, а затем и вовсе отдаляясь от него, и тот инстинктивно его отпускает. Он не может быть слишком навязчивым, хотя и не хочет его отпускать. Ему определенно нельзя ставить Фрэнка в положение, где он будет чувствовать себя в ловушке, потому что это, вероятно, самое худшее, что он может с ним сделать. — Я не знаю, куда иду. Я вообще не имею понятия, что я делаю. Я даже больше не знаю, кто я, черт возьми, такой, Джерард. — Ты Фрэнк, — говорит Уэй в замешательстве. Кем еще он может быть? Он может не быть тем Фрэнком, в которого Джерард влюбился с самого начала, но он тот Фрэнк, в которого он по-прежнему влюблен. — Нет! Я не… Я не Фрэнк. Я просто, типа, то, что осталось от Фрэнка. Я как те чайные листья, застрявшие на дне чашки после того, как все остальное выпито. Я такой чертов беспорядок. Я больше не знаю, кто я такой, и остался ли тот человек, которым я был, глубоко внутри меня, или он ушел бесследно. Я просто не знаю, куда двигаться дальше с этого момента. Не знаю. — Ты хочешь играть в хоккей, да? — спрашивает Джерард. — Скажи, если нет, потому что все в порядке, если ты не можешь или не хочешь… — Но я хочу, Джерард, в этом-то и дело. Больше всего на свете я хочу заниматься хоккеем. Потому что на протяжении всей своей жизни, как бы сильно все ни было дерьмово или когда бы я ни думал, что жизнь меня побьет, я просто не позволял этому случиться, потому что у меня был хоккей. Я катался на коньках. Это все и даже больше — это то, кто я есть. Джерард, катание на коньках — это моя ДНК. Я всегда катался, это было мое решение ко всему. Я помню, как был таким чертовски несчастным в средней школе. Я был таким… Я не был запуганным ребенком или типа того. Никто не ненавидел меня. Я просто не был… не был там. Типа это даже не похоже на то, что я якобы был невидимкой, потому что люди замечали меня, я был довольно умным ребенком и уже был довольно хорош в хоккее, и все это знали, но им просто было все равно? И это продолжалось всю среднюю школу. Я был просто кем-то. Просто там находился? То есть, люди признавали меня, я им даже, казалось, нравился, когда я иногда разговаривал с ними, но всем было наплевать на то, чтобы на самом деле знать меня. И не то чтобы я не пытался. Я просто был никем. Люди, которые, возможно, были добры ко мне, вроде как просто уходили от меня, если я когда-либо пытался быть… просто быть. Можешь ли ты, к примеру, просто представить себя одиноким все время? Ты никому на самом деле не нравишься, никто даже не думает о тебе дважды. Я просто был ничем и никем. И, поскольку у меня не было друзей, мне пришлось найти что-то другое. И это было катание на коньках. И, я думаю, ты уже знаешь, что я фигурист — хотя я не знаю, как, черт возьми, ты узнал об этом — но это я примерно в той же степени, как и с хоккеем. Это катание на коньках. А катание на коньках — это я. И этот парень, типа, просто пытался забрать это у меня. Он пытался ампутировать меня. И за что? Например, за то, что я разозлил его, и он просто… он просто взял нож и распотрошил все мои внутренности, потому что, наверное, он не хочет, чтобы я был счастлив. Но катание на коньках — это я. Это то, чем я являюсь. Это нельзя забрать у меня. Типа, можно взять острый инструмент и соскрести все с меня, но катание на коньках нельзя у меня отобрать. Это все равно, что пытаться снять с меня кожу. — Фрэнк, когда я смотрю на тебя, я вижу не только хоккей. Я знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал, что хоккей — это то, кто ты есть, и отчасти это так, это огромная часть того, кем ты являешься. Но это не весь ты, — говорит Джерард. — Ты… ты — эпичность в первых главах, ты — то, что Гомер уже начал записывать, а ты еще даже не начал свое приключение. Ты симфония. Ты — это целый мир, полных удивительных вещей, и хоккей всегда был на переднем плане. Катание на коньках всегда было тем, чем ты хотел заниматься, но это не делает тебя собой. Ты делаешь себя собой. Прежде всего, ты — это ты, и ты лучший в этом, независимо от того, какой путь ты выберешь. Ты можешь быть хоккеистом, но ты также забавный и заботливый, а еще страстный и сострадательный. Ты просто включаешь в себя так много вещей, а хоккей — это только одна из них. Катание на коньках — это только часть тебя. Это не весь ты. — Но что, если я хочу, чтобы так было? — спрашивает Фрэнк. — Хоккей — это хорошо. Даже не думай о том, что я в это не верю. Хоккей удивительный и замечательный. Но это ведь не все, что существует на свете. Если ты продолжишь заниматься этим спортом — здорово, мир получит одного из величайших игроков, которые когда-либо были. Если нет, то мир увидит одного из величайших юристов, бухгалтеров, поваров, музыкантов, актеров — кем бы ты ни был, он увидит величайшего из них. Ты Фрэнк. Ты не хоккей. Ты Фрэнк. Позволь себе быть тем, кем тебе нужно быть, независимо от того, что ты выберешь. Немного сбивает с толку то, как Джерард умеет вкладывать эмоции в свои слова таким образом, что это так сильно влияет на Фрэнка. Это, определенно, признак того, что Уэй — его вторая половина и единственная настоящая любовь. Айеро не может поверить в то, что все еще в состоянии думать об этом, но это тоже невозможно отнять у него. Независимо от обстоятельств и того, что натворил Морган, есть одна вещь, которую он не в силах совершить. Он не избавил Фрэнка от жажды любви. Он немного изменил игру — это правда, потому что теперь это чуточку страшнее; теперь это будет более медленный и сложный процесс, но ему не удалось отнять и это. Морган совершил много чего, отнял кучу всего у Фрэнка, но не его чувства к Джерарду. Он изменил химический состав, но не отобрал его. Конечно, Джерард прав, как и всегда. Он здесь не только из-за внешности. Уэй также является единственным человеком, с которым Фрэнк чувствует себя комфортно для разговоров. Джерард умен. Это можно не замечать до тех пор, пока не узнаешь его поближе, но он один из самых мудрых людей, которых Айеро встречал. Он также чрезмерно чуткий, и это видно по его лицу. У Уэя есть способность чувствовать то, что чувствуют другие; и хотя он определенно не может понять величину боли Фрэнка, но он определенно знает об этом. Джерард смотрит внутрь человека. Фрэнк все еще не сказал ни слова Рэю; он не знает, как это сделать. Он не разговаривал с Питом, Майки, Трэви и Патриком. Ни с кем. Он общался лишь с Брендоном и Джерардом. Но Ури не такой. Не то чтобы Фрэнк ему не доверяет — он просто не хочет обнимать его. Не хочет, чтобы тот давал ему жизненные советы или говорил, что все будет хорошо. Несмотря на то, что они оба прошли через одно и то же, Джерард — единственный человек, с которым у Фрэнка есть эмоциональная связь, способная заставить его чувствовать себя лучше. Но, в конце концов, Джерард — это не ответ. У него также нет всех ответов. Он просто Джерард. Он милый, добрый и теплый, но у него нет ответов на вопросы Фрэнка. И тот чудесным образом не делает ситуацию лучше. Неправда, что Айеро чувствует себя менее дерьмово рядом с ним; это приносит облегчение, но не забирает всю его боль. И они оба знают об этом. Фрэнк никогда даже не думал о том, что он может быть не только хоккеистом или что у него может быть даже что-то большее. Он привык, что это его призвание. Это всегда так было. У него есть хоккей и фигурное катание. Он застрял между двумя противоположными мирами, и теперь его просто выбросили из одного из них. Но это не вопрос выбора стороны. Это одно или оба. Фрэнк любит и то, и другое, но не потому, что хорош в этом, а потому, что это делает его счастливым. Он даже не мог просить о большем. Но для него должно быть что-то большее, чем это, и он понимает, что должен быть в состоянии найти это «что-то». Фрэнк очень любит панк-музыку, он может видеть себя выступающим на сцене, менеджером группы или управляющим клубом. Также ему нравятся детективные сериалы, он может видеть себя раскрывающим тайны, изучающим места преступлений и анализирующим доказательства. Он обожает фильмы ужасов и может видеть себя режиссером, сценаристом, декоратором. Он любит животных, он может видеть себя спасающим их, ухаживающим за ними и лечащим их. Ему нравятся дети, он может видеть себя учителем, охранником, психологом. Он любит помогать людям и может видеть себя дающим советы, помогающим им и дающим им второй шанс. Фрэнку нравится экология, и он может видеть, как он повышает осведомленность общества, борется с проблемами и находит пути их решения. Фрэнк любит фигурное катание. Он видит себя соревнующимся. Он любит хоккей. Он видит себя играющим. — Я выбираю хоккей, — наконец произносит Айеро, нарушая долгое молчание. — Я хочу заниматься хоккеем. И не потому, что это уже что-то знакомое мне, а потому, что я это люблю. Я люблю хоккей. И буду любить его до самой могилы. Никто никогда не сможет отнять это у меня. — Тогда выбери это, Фрэнк, — говорит Джерард. — Мне понадобится немного времени, чтобы встать на ноги, — Фрэнк отворачивается, чтобы не смотреть Уэю в глаза, потому что, должно быть, это невероятно отстойно для него: не иметь своего лучшего игрока в команде. — И мне нужна помощь. Я едва могу дышать, когда меня трогают люди. Как я буду заниматься хоккеем, если там так много прикосновений? — Я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе, — говорит Джерард. — Не беспокойся о том, сколько времени это займет. Думай о том, чтобы восстановиться качественно, а не быстро. Фрэнк поворачивается к Джерарду, и это как смотреть на ангела. От него исходит небесный свет. Как он это делает? Айеро плевать. Джерард не такой, как все. Это понятно всем. Он особенный. Фрэнк внезапно понимает, как сильно он хочет Уэя. Его внутренности начинают болеть, а голова почти что взрывается от больной тоски. Это заставляет его задыхаться от боли, учитывая, что он и так уже страдает долгое время. Фрэнк снова сокращает пространство между ними, обнимая Джерарда и утыкаясь лицом ему в плечо. Он теплый, мягкий, крепкий. То, что нужно Айеро. Он подавляет слезы, которые вот-вот намочат рукав рубашки Уэя, и бормочет что-то непонятное, что Джерард не может разобрать. — Я тебя люблю. — То, что бормочет Фрэнк. И в ответ приходит что-то столь же неразборчивое: — Я тоже тебя люблю.